ГЛАВНАЯ

КНИГА
  Читаем «Республику ШКиД»
  Из первого издания 1927 года
  Читаем «ШКиДские рассказы»
  Читаем «Последнюю гимназию»

ФИЛЬМ
  Смотрим фильм!
  Музыка и фразы из фильма

ШКОЛА ДОСТОЕВСКОГО
  Старо-Петергофский, 19
  Читаем «Школу Достоевского»

БИБЛИОТЕКА ЮНКОМА
  «Началось в Республике Шкид»

РАЗНОЕ
  Последние записи в Летописи
  Сообщество «ШКиДпоиск»
  Встречаемся в ЖЖ Яшки Ханта

 


Главная / Библиотека Юнкома / «Началось в Республике Шкид» / Глава 1. Дом у Египетского моста.


хряй назад    |    хряй вперед


ОГЛАВЛЕНИЕ:
Глава 1. Дом у Египетского моста.
Глава 2. От Леньки Пантелеева к Л. Пантелееву.
Глава 3. «Республика Шкид».
Глава 4. Президент Республики Шкид Викниксор - и В. Н. Сорока-Росинский.
Глава 5. Звездный час Петьки Валета.
Глава 6. Мускулатура таланта.
Глава 7. «Завтра — оно завтра будет».
Глава 8. В осажденном городе.
Глава 9. «Знакома ли вам радость доброго поступка?..».
Глава 10. Открытый мир писателя.
Приоткрытая дверь в мастерскую (статья в журнале Нева)

В этом доме все живы-здоровы -
Те, которых давно уже нет.
И висячая лампа в столовой
Льет по-прежнему теплый свет.
С. МАРШАК

Алексей Иванович Еремеев родился в Петербурге 22 августа 1908 года. Первые десять лет его жизни прошли в доме № 140 по Фонтанке, у Египетского моста. В допетровские времена в этих местах была небольшая деревня Кемь. Фонтанка в те годы называлась Кемияки. На петровских картах ее именовали Безыменный Ерик. Дом достался Алешиному отцу по наследству. При доме был лесной двор, где торговали дровами, и досками, барочным лесом.

Отец писателя Иван Афанасьевич Еремеев, не закончив реального училища, против желания матери и отчима, поступил в кавалерийское юнкерское училище в городе Елисаветграде и, кончив его, начал служить во Владимирском драгунском полку. В 1904 году добровольцем ушел в действующую армию, переведясь в 5-1 Сибирский казачий полк. Впоследствии бабушка Алексея Ивановича Александра Ивановна Пурышева вспоминала:

"А как японская война началась, приходит: "Мамаша, говорит, я хочу на войну ехать". - Куда же, я говорю, ты, Ваня, поедешь? Ведь и полк ваш не идет". - "Я не могу. Сейчас и семейные люди и то идут, а я - одинокий".

Первый в сознании Алеши воинский подвиг был связан с именем отца. Еще совсем маленьким много раз слышал он рассказ о том, как отца, молодого казачьего офицера, послали с важным донесением в штаб русского командования. Раненый навылет в грудь, молодой офицер сумел отбиться от неприятеля и, обливаясь кровью, доставил пакет куда следовало. За этот подвиг он получил орден Владимира с мечами и бантом и потомственное дворянство.

Перед молодым хорунжим открылась возможность такой желанной еще недавно военной карьеры. Но он подает в отставку… По словам бабушки, большое влияние оказала на него книга А.И. Куприна "Поединок". Могла ли одна книга, даже очень сильно написанная, резко и беспощадно изображавшая быт и нравы царской армии, оказать такое воздействие на Ивана Афанасьевича? Наверно, лучшим объяснением могли служить другие слова бабушки:

"Он думал, что военные люди все какие-то необыкновенные. Но и тут разочаровался".

За этим бесхитростным объяснением стоит гораздо большее: вероятно, Иван Афанасьевич в силу присущего ему особенного чувства чести и порядочности очень скоро ощутил разлад с той средой, к которой прежде так рвался.

В повести "Ленька Пантелеев" есть характерный в этом смысле эпизод. Когда отец увидел в руках у Леньки журнал со своей фотографией, под которой стояла подпись: "Героический подвиг молодого казачьего офицера", он с яростью вырвал у сына журнал, запретив и впредь в него заглядывать. На вопрос оторопевшего Леньки: "Почему?" - отец ответил: "Потому что это - разврат".

Можно привести еще один случай, выразительно характеризующий Ивана Афанасьевича. как-то в компании, где он оказался, был предложен тост "за здоровье государя-императора". Он поставил рюмку и вышел из комнаты. (Этот эпизод в несколько измененном виде воспроизведен в повести "Ленька Пантелеев").

В "Записных книжках"1 писателя есть заметки под шифром "Катя" (условное название ненаписанной семейной хроники). Среди этих заметок имеется очень важная, как бы обобщающая многое в характере отца, помогающая понять причину душевного разлада, недовольства самим собой и другими, всего того, что толкало его подчас на странные и необъяснимые поступки.

"Эпиграф к "Кате" (к той главе, где Ваня отказывается пить за здоровье государя-императора):

"…Хотя шел он сражаться против стороны, которой сочувствовал, однако невозможно было заставить его пить за успех дела, которому он не сочувствовал".

Г. Филдинг. "Том Джонс".

Подав в отставку, Иван Афанасьевич занялся "лесным делом" - тем, которым занимались и дед его, и отец, и отчим. В 1912 году он чтобы не иметь дела с перекупщиками, приобрел небольшой, на две пилорамы лесопильный завод на Неве, у деревни Кузьминки, в двадцати верстах от Шлиссельбурга, в двух-трех километрах от Островков. С этим заводом у А.И. Пантелеева связано много ярких детский воспоминаний: поездка на барже от самого дома, от Египетского моста, до Кузьминок, где в 1913 году жили летом на даче; поездка с отцом и братом Васей на завод зимой 1914 года.

Стать настоящим купцом, торговцем отец не мог: мешали гордый, независимый нрав, прямота, честность, расточительная щедрость. Под тем же шифром "Катя" читаем:

"Бабушка о Ване:

- Сколько ему бедному перестрадать пришлось. И с Аркадием, с отчимом, нелегко ему, разумеется, было. А уж как я огорчалась, когда он в военные уходил. Аркадий говорит: "Не тужи. Все равно вернется". И ведь так и случилось: вернулся.

Говорит об этом бабушка, как о большом счастии и победе. Вероятно, ей и в голову не пришло и сейчас не приходит, что для Вани это была трагедия: возвращение к старому быту, к торговле дровами и "чистым лесом".

Какой уж мог быть из него купец, когда, по воспоминаниям А.И. Пантелеева, отец порвал с товарищем, признавшимся ему, "что носит всегда два кошелька": один с деньгами, для себя, и другой, пустой, для друзей, которые могут попросить в долг".

Летом 1914 года, в первый день войны, Иван Афанасьевич был призван в армию. В начале революции он пропал без вести, дальнейшая его судьба осталась неизвестной.

В своих книгах и воспоминаниях писатель с любовью и теплотой говорит об отце, много размышляет о том, почему не нашли применения большие возможности этого незаурядного человека. Навсегда с обликом отца связывалось для него в жизни представление о высшей порядочности, прямоте, независимости.

Мать Алеши Александра Васильевна Спехина родилась в Петербурге, в семье купца первой гильдии - из архангельских крестьян. Родители ее происходили из одной деревни - Зачачье Холмогорского уезда. Архангельский писатель Е. Коковин, автор повести "Детство в Соломбале", рассказывал Алексею Ивановичу, что в этом селе у здания школы стоит памятник (бюст?) Ивану Спехину, основателю школы.

Было это будто бы в пушкинские времена, в начале прошлого века. Молодой Иван Спехин пошел на заработки в Архангельск, нанялся матросом на английский корабль, попал в Лондон и там оказался завербованным в колониальную армию. Много лет провел в Индии. На его долю выпали всякие невзгоды и приключения. И только на склоне дней, каким-то образом разбогатев, давно став из Ивана Джоном, он сумел вернуться на родину. На свои средства построил в Зачачье школу.

Александра Васильевна окончила казенную гимназию, училась на музыкальных курсах. Была талантлива, много читала, вела дневники, любила писать письма.

Выросшая в достатке, Александра Васильевна не растерялась, когда в суровое время революции осталась одна с тремя детьми. Она просто и достойно приняла новые условия существования. За исключением нескольких лет, проведенных во время гражданской войны под Ярославлем и в татарском городе Мензелинске, вся ее жизнь прошла в Ленинграде. Во время блокады она отказалась от возможности выехать из осажденного города и, пережив все тяготы, дождавшись победы, скончалась в 1949 году.

Как прошли для самого Алеши ранние его годы? Что вынес он из своего детства? Какие впечатления? Как складывался его характер?

Находясь как-то в гостях у Алексея Ивановича, я попросила его вспомнить что-нибудь из впечатлений детства.

" Я часто думаю о том, как нас воспитывали, - ответил писатель. - Мать не читала нам никаких проповедей. Она много рассказывала, все ее рассказы запоминались, и, нет сомнения, отложились на всю жизнь. До сих пор помнится рассказ гимназической подруге, которая однажды в Гостином дворе , застегивая портмоне, рассыпала мелочь, но не стала ее подбирать - "постеснялась", видите ли. Из рассказа мамы было ясно, что это ложный стыд, - говоря современным языком, мещанство.

Запомнился один рассказ о каком-то дальнем родственнике, мальчике, который был у нас в гостях, залез к моему отцу на колени и говорит: "Хочу, дядя Ваня, коньки купить". - "Хорошее дело. А где же ты деньги возьмешь?" - "Скоплю. Вот вы мне рублик дадите". - "Пошел вон!" - сказал папа и стряхнул его с колен. Слушая этот рассказ, мы понимали, что клянчить и смешно, и позорно, и стыдно".

* * *

В последние годы Л. Пантелеев опубликовал несколько рассказов - "Лопатка, "Собственная дача", "Сто почтовых марок", "Маленький офицер" - под общим названием "Дом у Египетского моста"; каждый из них передает какое-то значительное событие детских лет.

Несколько замечаний о самом характере, о литературных особенностях этих рассказов. Первые упоминания о замысле проскальзывают в записях, сделанных в тяжелый месяц блокады, в декабре 1941 года. Рядом с потребностью, необходимостью записывать то, что происходит вокруг, властно возникает другая потребность, казалось бы неподходящая для времени:

"Тянет почему-то и на воспоминания детства… Память как будто очищена. промыта чем-то. Видится все - до последней пуговки, до мельчайшего листика на рисунке обоев".

Рассказы эти были написаны много позднее, уже в 70-е годы. Сквозь призму десятилетий отчетливо проступает каждая деталь, каждая краска; явственно слышатся звуки, запахи, голоса. В неприкосновенности сохраняются подробности, факты, происшествия. Пантелеев пристально всматривался в них: время детства для него - это период жизни, полный наблюдений, интенсивной эмоциональной отзывчивости.

Первый рассказ из книги "Дом у Египетского моста" - "Лопатка". Здесь происходит знакомство с главным героем Алешей; ему в это время пять-шесть лет, он активен, его отличает богатое воображение, умение в каждом предмете, каждом явлении увидеть какие-то интересные их особенности, придумать увлекательную игру.

Стоит только Алеше выйти из дома, как он ощущает все запахи двора - "смолистый запах лесного склада, запахи курятника, лаковой мастерской, конюшни, паровой прачечной" и самый сильный запах - земли, "запах гниющего дерева, палых листьев, грибов-дождевиков. Этот запах пронизал все тело, кружил голову".

Каким насыщенным оказывается время для детей! Пока родители готовятся к выходу (семья собралась в гости) и все никак не могут в чем-то разобраться между собой, Алеша и младший брат Вася отправляются в путешествие и успевают побывать на далеком (!) Покровском рынке, промотать огромное - в две копейки - богатство. Им открывается так много интересного - и в маленькой часовенке, и на набережной Фонтанки, и на двух мостах… Они успевают заблудиться и найтись. И, горя от нетерпения, они затевают игру в только что увиденный пароход. Капитан Алеша, приказав матросу Васе наклонить стоящую на дворе каменную тумбу - "трубу парохода", - с радостью видит, что "труба" наклоняется, и последнее, что успевает услышать, - дикий крик Васи.

"Лопатка" - один из самых лирических рассказов этого цикла. Благодарным, счастливым чувством овеяна здесь каждая строка, говорящая о доме, об отце и матери.

" - Ну, что там, как? - слышу я голос отца. - Перелома нет?

- Слава богу, кажется, перелома нет. Но ты посмотри - какой огромный синячище!

- Н-да. Ничего себе фонарик!

Отец посмеивается, хмыкает, но в голосе его я слышу тревогу и любовь. его крепкая рука ложится на мой лоб. Приоткрыв чуть-чуть глаза, я вижу другую его руку. В этой отставленной далеко в сторону смуглой руке синевато дымится в маленьком янтарном мундштуке длинная желтоватая папироса". И еще раз приоткрыв глаза, мальчик снова видит "маленький огненно-красный камушек на папином мундштуке", видит до тех пор, пока уже с закрытыми глазами не проваливается куда-то глубоко, "в сон или в обморок".

Поездка вчетвером так и не состоялась, но эти ласковые голоса родителей и этот мерцающий алый огонек запомнятся на всю жизнь…

Алеша по природе своей мечтатель, он часто живет в мире наивных представлений и иллюзий. Первые жаркие его мечты связаны с наследником-цесаревичем, тоже Алексеем. Минутная встреча с августейшим тезкой на дороге в погожий летний денек дает богатую пищу его воображению, подогреваемому еще и тем, что летний дворец царской семьи находится неподалеку от дачи в Старом Петергофе, которую сняли на лето родители Алеши. Долгие дни и особенно вечера, в постели, перед сном, лелеет он картины встреч и задушевных разговоров с наследником - буквального слияния душ. Призрачная жизнь полностью завладевает им.

Весь рассказ построен на очень точной интонации. Одна-две детали - и мы словно видим отчима отца, дедушку Аркадия, с жадно и даже хищно сверкающими глазами, когда внук рассказывает о встрече с наследником. В истории жизненного пути дедушки Аркадия характерно выступают приметы времени. Начав с "мальчика на побегушках", затем неслыханно разбогатев, мечтал о большой карьере для пасынка и внука. На Ивана Афанасьевич он никакого влияния не оказал, а вот в Алеше поначалу сумел вызвать интерес и сочувствие. Рассказ "Собственная дача" начинается словами: "Когда я был маленький, я был ужасный монархист".

Слова эти еще раз говорят о наивности Алеши. Как быстро рушатся его монархические" симпатии! Созданный воображением мальчика цельный мир вдруг делится на две части: по одну сторону оказываются возвращающиеся из леса босиком с грибами шумные и веселые ребята, по другую - грубым пинком выгнавший Алешу смотритель царской виллы, или, как крикнула ему в лицо оскорбленная за Алешу девочка, холуй. С этим впервые услышанным словом навсегда теперь свяжется для Алеши представление о столь почитаемом розовом царском доме. Что-то оборвавшееся, сломившееся, сдвинувшееся в его сознании повернет его в сторону жизни, отнюдь не такой уютной, как его недавние мечты. Да и отец, совсем не разделяя восторгов сына от встречи с наследником, еще и уязвит его замечанием: "Честь можно было бы отдать и не вставая на колени".

Таким же наивным предстает Алеша и в другой ситуации: он сразу поверил словам бонны, что за собранные сто почтовых марок сможет получить в награду дорогой сервиз или живого китайчонка.

"И вот опять ночь. Все в доме спят. Темно. Помигивает лампадка перед старинным черным киотом. По серому ночному потолку бегут белые бледные блики - то ли карета проехала на той стороне Фонтанки, то ли луна пробирается сквозь волнистые туманы, то ли ветер раскачивает где-то у Египетских бань газовый фонарь.

А ты свернулся калачиком и все об одном: "Сервиз или китайчонок?"

Каким контрастом этой уютной ночной тишине оказывается начинающийся день! Он не только разбивает Алеше мечты, но и заставляет его увидеть, как за пределами обеспеченного дома жизнь приносит другим людям боль, нищету, страдания ("Сто почтовых марок").

Еще один случай, относящийся ко времени первой мировой войны, оставил глубокий след в душе героя. В рассказе "Маленький офицер" Пантелеев передает настроение таких же, как Алеша, не знавших жизни мальчиков, охваченных желанием бежать на фронт. Какая ирония звучит в авторском голосе: оказывается, Алеша давно бы побежал, если бы не одна помеха - стеснялся расспрашивать по пути, где этот фронт находился.

Внимание автора больше всего сосредоточено на отце Алеши. Он появляется в момент необычайного возбуждения сына, потрясенного встречей с раненным мальчиком-офицером. Мало того, что на мальчишке светло-серого сукна офицерская шинель. "… Самое удивительное, даже почти волшебное: на груди у мальчика повис и слегка покачивается - офицерский Георгиевский крест на черно-оранжевой георгиевской ленточке". Чувствуя себя ничтожеством в коротеньких штанишках и в синей матросской курточке, с трепетом смотрит Алеша на героя, стоящего на костылях у стены Гостиного двора, в то время как окружающие его и умиленные до слез барыньки бросают и бросают ему деньги в уже наполненную до краев фуражку.

Восторженное повествование Алеши о маленьком герое встречает насмешливо-ироническую реакцию отца. На ошеломленного Алешу обрушиваются страшные слова: "Стрелок он, а не герой, этот твой подпоручик". И чтобы окончательно рассеять иллюзии сына, который хватается за эти слова: "Ведь все-таки, значит, он стгелял?" - отец без всякого снисхождения объясняет: "Да. Стрелял. Только не из ружья.

<…>

Стрелками называют мазуриков, обманщиков. Это нищие, которые притворяются калеками, чтобы разжалобить баб". Вынести такое Алеше не под силу: какой-то идеал, какая-то мечта рушатся в его сердце.

Знаменателен последующий разговор отца и сына. Им обоим неловко: отцу - от того, что он готов из жалости к сыну сделать вид, будто поверил в его героя, Алеше - от сознания того, каким нелепым он был в своем отчаянном, яростном споре с отцом. Эта неловкость проявляется и в той кривоватой усмешке, какой обмениваются они друг с другом, и в том, как, разговаривая, отец смотрит куда-то в сторону, а Алеша, опустив голову, старательно выковыривает ногтем канцелярскую кнопку из сукна на столе.

Неожиданно возникает серьезный, значительный разговор. Несколько вопросов и ответов - и отец с повеселевшими, заблестевшими глазами говорит сыну о самом главном, о том, что отличает настоящего человека чести он "христарадничать не станет. Даже если ему и очень худо придется". и хотя отец не произносит здесь слов "достоинство", "порядочность", "совесть", эти высокие понятия незримо присутствуют в том, какими мерками он учит сына поверять жизнь и людей.

В памяти и в сердце Алеши останется не только урок, полученный от отца. Навсегда сохранится воспоминание о той душевной близости, о том большом чувстве, какие объединили их тогда - взрослого и маленького, отца и сына.

Четыре рассказа описывают реально существовавших людей в их реальных взаимоотношениях. Изображенный мир ограничен кругом одной небольшой семьи. Замечательны эти произведения тем, что жизненный материал предстает в формах высокого по мастерству художественного обобщения. Из рассказов "Дом у Египетского моста" возникает много существенных, значимых представлений об атмосфере семейной и общественной жизни кануна и начала первой мировой войны.

* * *

… Была у Алеши Еремеева с самого раннего детства настоящая страсть, за которую брат и сестра дали ему прозвище Книжный шкаф. Вообще все, что имело хоть какое-нибудь отношение к чтению, письму - даже тетрадки. карандаши, линейки, резинки, перья, - вызывало жадный интерес.

Особенно любил, когда попадалась очень старая книга. Его буквально охватывала дрожь, холодело сердце, когда брал в руки такую книгу. Вместе с двоюродной сестрой Ирой зачитывался журналом "Золотое детство". Мать выписывала популярный в те годы журнал "Задушевное слово" с приложениями. Даже запах этого журнала, как и старой отцовской "Книги для чтения", запомнился навсегда.

Читал, конечно, сказки, любил Андерсена. Потом произошел резкий скачок, когда он открыл для себя собрания сочинений Марка Твена, Диккенса, романы Конан Дойла. Все это богатство хранилось в книжном шкафу отца, а проникал Алеша в его кабинет тайно. Вслед за этими книгами он стал потихоньку читать то, что читала мать, далеко не всегда подходящее по возрасту: Достоевского, Толстого, Леонида Андреева, Писемского. До сих пор помнит, как читал, забывая все на свете, жадно пожирая страницу за страницей, половины не понимая или понимая по-своему; как замирал от ужаса и восторга, глотая слезы, всем существом своим растворяясь в этом созданном чужой фантазией мире.

Книги заменяли в то время друзей. Книги выручали морально, когда приходилось трудно, и позже: уже подростком (жизнь которого никак не складывалась) долгими часами мог простаивать он в букинистических лавках, оставляя торговцам немало рублей и копеек, сбереженных от небольших заработков.

Еще в раннем детстве начал Алеша писать и сам. Сочинял стихи, пьесу, приключенческие рассказы, взялся даже за большой авантюрный роман под таинственным названием "Кинжал спасения", в котором действовали разбойники, контрабандисты, сыщики. Лет восьми-девяти составил небольшой трактат под названием "Что такое любовь?", где говорил о любви материнской и приводил примеры из Достоевского, Тургенева, Толстого.

В 1916 году Алеша поступил во 2-е Петроградское реальное училище, но успел проучиться там всего один год. На этом, кажется, его систематическое образование и кончилось. Не один раз делал он попытку снова учиться. По его собственному подсчету, всего он учился в тринадцати или четырнадцати учебных заведениях, среди которых числились и приготовительные училища, и бывшая частная гимназия, и сельскохозяйственная школа, и профтехшкола, и рабфак, и военное училище, и курсы киноактеров, и еще многие другие. Но так складывались обстоятельства, что ни одного из них не пришлось ему кончить…

Революция полностью перевернула привычный и установившийся уклад жизни родительского дома, со всеми его традициями, с гувернантками, боннами, горничными.

Весной 1918 года Александра Васильевна увезла детей из Питера в деревню Ченцово Ярославской губернии подкормиться. Уезжая, семья была уверена, что к осени вернется обратно.

Не успели они обосноваться в деревне, как Алеша заболел дифтеритом, и мать повезла его к врачу в Ярославль. Как раз в это время в городе вспыхнул эсеровский мятеж. Под ружейным и артиллерийским огнем Александра Васильевна и Алеша бежали из объятого огнем города.

До осени 1919 года Александра Васильевна с детьми и приехавшая туда семья е сестры жили в Ченцове, а потом в поисках более хлебных мест перебрались в город Мензелинск километрах в десяти то Камы. Жизнь там тоже оказалась трудной и голодной. И все-таки Александра Васильевна получила работу: она стала заведовать детским садом, давала уроки музыки, играла на рояле на киносеансах в городском клубе. В Мензелинске Алеша снова стал учиться - сначала в бывшем реальном училище, потом в профтехшколе. (История того, как он взялся, ни разу не держав в руках рубанок и пилу, сделать табуретку и что из этого получилось, замечательно описана в повести "Ленька Пантелеев".) Пробовал он продолжать литературные занятия: писал стихи, сочинил пьесу, которая разыгрывалась в помещении общественной столовой.

Все это оборвалось с отъездом матери в Петроград. Она должна была скоро вернуться, но долгое время от нее не было никаких известий. Жить стало не на что, младший брат Вася ушел учиться на ферму. Следом за ним тетка отправила туда же Алешу…

С этой фермы, где ребята должны были добывать себе пропитание сами, и начался мучительный путь Алеши: первые уроки воровства, побег с фермы; потом он попал в детский дом, расположенный в бывшем монастыре, и участвовал в общем налете на припрятанные там кем-то вещи. Так закрутилась, пошла зигзагами то вверх, то круто вниз его жизнь.

В общем, Алеша растерял семью, несколько лет скитался по России, побывал за это время и у белых, и у красных, попадал в детские дома и колонии. Не раз сидел он и за решеткой, не однажды приходилось ему "иметь дело с законом", что считал он "справедливым воздаянием за содеянное". В этом смысле он разделил участь многих тысяч ребят: время империалистической войны, революции войны гражданской, голода, разрухи породило целые армии беспризорников, вынужденных добывать себе пропитание и кров самыми изощренными способами.

Да и после возвращения в Петроград в 1921 году жизнь никак не могла наладиться. Квартира на Фонтанке, в доме у Египетского моста, была занята другими людьми, семью приютила старшая сестра Александры Васильевны. Найти работу было почти невозможно.

Это было время нэпа. Сестры помогли Александре Васильевне открыть на Сенной чайную, Алеша работал там официантом. Крошечное заведение на пять столиков не приносило никакого дохода. Неудачей кончилось намерение Алеши вернуться в школу; недолго проработал он "мальчиком" на частном лимонадном заводике. И дальше все завертелось каруселью: то Алеша решился было открыть игру в рулетку - "кручу-верчу" - в надежде выиграть много денег; то попытался попробовать счастья в торговых делах. Из всего этого ,конечно, ничего не вышло. Полуголодная жизнь, сплошное невезение - все это подтолкнуло к прежнему: опять пошли приводы, пока после очередного случая его не отправили из уголовного розыска в детский распределитель, или приемник, затем под конвоем в Комиссию по делам несовершеннолетних. А оттуда уже в школу имени Достоевского. Было это в конце 1921 года.

Еще шла гражданская война, когда наряду с другими вопросами, требующими неотложного решения, встал вопрос о беспризорных детях, кочующих по дорогам страны, умирающих от голода и болезней, гибнущих в притонах, в шайках воров, вовлекаемых опытными бандитами в престпуную жизнь. Была создана специальная комиссия во главе с Ф.Э. Дзержинским. Открывались особые интернаты, школы, детские дома; подыскивались люди, выделялись средства.

Осенью 1920 года в Петрограде, в только что отремонтированном здании бывшего коммерческого училища по Старо-Петергофскому проспекту, 19 (ныне проспект Газа), открылось заведение, носившее длинное, сложное название: "Школа социально-индивидуального воспитания имени Достоевского". В школу стали прибывать ребята из самых разных мест - из "нормальных" детских домов, из тюрем, из распределительных пунктов, из отделений милиции. Длинное и трудное название школы первая же партия воспитанников удобно сократила в "Шкид". по остроумному предположению Маршака, сокращение легко привилось из-за того, что в новом слове беспризорники слышали нечто им знакомое, близкое по созвучию с привычными уличными "шкет" или "шкода".

Заведующий этой школой так впоследствии охарактеризовал своих первых питомцев:

"Ребята, которых направляли в школу имени Достоевского, в большинстве случаев были прошедшими сквозь огонь и воду, закаленными телом и духом людьми. уцелев в этом противоестественном отборе, в этой непосильной тяжелой школе жизни, они никого не боялись - ведь им в сущности и терять-то было нечего; они умели быстро ориентироваться в любой обстановке, умели находить выход из трудных положений, умели и наносить, когда нужно, меткие удары. но они были в тоже время и детьми, глубоко изувеченными… непосильными для их возраста переживаниями".

С этой школы началась новая жизнь для Алеши Еремеева.


1 Имеется в виду раздел "Из старых записных книжек (1924-1947)", . Пантелеев, "Приоткрытая дверь…", "Советский писатель", Л., 1980.



хряй назад    |    хряй вперед


© 2007-2012 Веб-штудия «Потерянный Бубен»
Яшка Хант, Андрей Смирных и другие воспитанники
All rights reserved