ГЛАВНАЯ

КНИГА
  Читаем «Республику ШКиД»
  Из первого издания 1927 года
  Читаем «ШКиДские рассказы»
  Читаем «Последнюю гимназию»

ФИЛЬМ
  Смотрим фильм!
  Музыка и фразы из фильма

ШКОЛА ДОСТОЕВСКОГО
  Старо-Петергофский, 19
  Читаем «Школу Достоевского»

БИБЛИОТЕКА ЮНКОМА
  «Началось в Республике Шкид»

РАЗНОЕ
  Последние записи в Летописи
  Сообщество «ШКиДпоиск»
  Встречаемся в ЖЖ Яшки Ханта

 


Главная / Библиотека Юнкома / «Началось в Республике Шкид» / Глава 9. «Знакома ли вам радость доброго поступка?..».


хряй назад    |    хряй вперед


ОГЛАВЛЕНИЕ:
Глава 1. Дом у Египетского моста.
Глава 2. От Леньки Пантелеева к Л. Пантелееву.
Глава 3. «Республика Шкид».
Глава 4. Президент Республики Шкид Викниксор - и В. Н. Сорока-Росинский.
Глава 5. Звездный час Петьки Валета.
Глава 6. Мускулатура таланта.
Глава 7. «Завтра — оно завтра будет».
Глава 8. В осажденном городе.
Глава 9. «Знакома ли вам радость доброго поступка?..».
Глава 10. Открытый мир писателя.
Приоткрытая дверь в мастерскую (статья в журнале Нева)

Х о з я й к а: … тебе трудно, сынок?
М е д в е д ь: … Да, хозяйка! Быть настоящим человеком - очень нелегко.
Е. ШВАРЦ.
"ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО"

Как-то у Пантелеева спросили: есть ли в его творчестве тема, которой он сохраняет верность, самая важная для него тема?

"Я думаю, - ответил он, - что такая тема есть. Только не знаю, как точнее ее обозначить. Скорее всего это тема с о в е с т и".

Понятие совести, не раз говорил писатель, сегодня для кого-то утратило свою ценность, а кому-то, быть может, и вовсе незнакомо.

Обращаясь к различным жизненным ситуациям, Пантелеев в своих книгах постоянно убеждает читателя: человек должен растить свою душу, накапливать и проявлять лучшие душевные качества ежедневно, всегда, в самых, казалось бы, будничных и незаметных обстоятельствах.

А ведь часто какому-нибудь подростку обыденная жизнь представляется скучной, серой. С тоской ходит такой человек по земле, уверенный, что пропадают зря его необыкновенные возможности.

Одиннадцатилетний пастушок, прикуривая у военных папиросу, жалуется на то, что хотел бы, но не может совершить подвиг. Еще идет война, но все равно его совершать негде: "Фронт от нас далеко: километров… тыщи две. Полюсов - тоже нет. Хоть бы граница какая-нибудь была - и той нету".

Так получается, что собеседником мальчика в рассказе "Первый подвиг" оказывается герой Отечественной войны, да еще и бывший пограничник. Многое, вероятно, мог бы о себе рассказать раненый офицер. Но ошеломленный пастушок узнает лишь о том, что первым настоящим своим подвигом полковник считает тот день, когда он бросил курить. История о том, как он однажды чуть не погиб и погубил из-за папиросы большое дело, увлекательна и сама по себе. Но этим рассказом полковник, конечно, по-своему отвечает на вопрос мальчика, как бы предлагая ему попробовать на пути к будущему подвигу побороть в себе "маленькую страстишку" - бросить курить.

Однообразным, скучным кажется его существование и другому мальчику - Володьке Минаеву, герою рассказа "Индиан Чубатый"; этот рассказ написан тоже вскоре после войны. В Володьке причудливо сочетаются совершенно разные качества. Он чувствует красоту природы, он добрый и чем-то привлекателен. Но вместе с тем он такой врун, выдумщик и балаболка, каких не только в его деревне, но и во всем районе не встречалось. Не случайно и прозвали его Индианом Чубатым. Откуда пошло это прозвище, кто и когда его первый раз так назвал - неизвестно, но было в нем "действительно что-то петушиное и голубиное вместе".

Самое замечательное то, что автор как будто не противопоставляет выдумкам Володьки ничего особенного. В рассказе не происходит никаких событий, в нем не описываются выдающиеся люди или необыкновенные происшествия. Вранью героя о золотом топоре, найденном в лесу, или о трехствольном ружье, подаренном несуществующим дядей-генералом, или о пятидесятирублевках, "отваливаемых" ему отцом, противостоят самые обычные разговоры людей о нуждах послевоенных лет. И когда Володька врет, будто он питается шоколадом, это не только не вызывает у них, как он рассчитывал, зависти или восхищения, - напротив, они смотрят на него презрительно: слишком уж далека его болтовня от их насущных трудных деревенских забот.

Да и сама история, что произошла с Володькой, вроде ничем не примечательна. Просто человек два дня не ходил в школу. уверенный, что обретенная им свобода откроет перед ним возможность жить ярче, интересней, не так, как живут другие.

Однако наступает момент, когда для Володьки это будничное оборачивается другой стороной. Нет, ничего особенного так и не произошло. Просто он почувствовал, как ему скучно и одиноко, просто он понял, что нужно не бежать от жизни и людей, а быть с людьми, быть у дела - иначе жить незачем.

В свое время на вопрос учительницы, почему он так часто врет, Володька отвечал: "Скучно, если говорить правду". Возражая Володьке, учительница высказывает свое отношение к жизни, высказывает сухо, спокойно, деловито: Не всегда, Володя, мы делаем то, что нам хочется. У всякого человека есть свои обязанности. И если мы честно, по мере наших сил выполняем эти обязанности, нам не может быть скучно". Отец Володьки тоже говорит сыну без всякого пафоса: "Все люди работают, у всех на уме дело".

Да, и учительница, и отец скромно, просто делают свое дело. Учительница терпеливо тащит из класса в класс непутевого Володьку; отец деловито и спокойно занимается плотницкой работой; так же ежедневно трудятся и остальные, выполняя свои обязанности. И окружают их не какие-нибудь сказочные горы или моря, нет - простая, неяркая, но с такой любовью переданная автором, милая сердцу красота вспаханной земли, вьющейся лентой реки, бескрайних полей.

Впервые тронутый реальной красотой окружающего его мира, Володька убеждается, что порвать с ним невозможно, что-то гонит его назад, и, не стыдясь неизвестно откуда взявшихся слез, в первый раз он говорит с учительницей чистосердечно и искренне.

И уже совсем иначе для него звучат почти те же слова учительницы, когда, расстроенный, не зная, куда деваться, он стоит на школьном дворе.

"- Можешь и ты идти, Минаев.
- Куда? - испугался Володька.
- Ну, как же ты думаешь: куда? В свой класс, на свое место, к своим делам и обязанностям".

Опять учительница открывает перед Володькой как будто не очень большие перспективы: свой класс, свое место, свои обязанности. Казалось бы, нет ничего особенного и в конце рассказа: обыкновенный урок, обыкновенный диктант, но Володька теперь с особой силой ощущает эту радость - чувствовать свою органическую связь с жизнью класса, товарищей, а стало быть, и со всем, что его окружает.

В истории с пастушонком и с Володькой Минаевым писатель рассматривал очень важные, существенные, но эпизодические моменты в жизни подростка. Глубокий всесторонний разговор об истоках человеческого характера, о том, что его формирует, исследование жизни человека на протяжении многих лет определило идейное содержание большой повести Пантелеева "Ленька Пантелеев" (1952).

"Ленька Пантелеев" - это книга о человеке, судьба которого оказалась связанной с жизнью страны на самом крутом ее повороте: повесть о его детстве и юности стала одновременно книгой о незабываемом времени революции и гражданской войны. Читатель знакомится с Ленькой пятилетним, расстается с тринадцатилетним. И сами по себе восемь лет в таком возрасте - целая эпоха, но Ленькины восемь лет оказываются особенными, в них укладываются события небывалого масштаба, перевернувшие жизнь России: первая мировая война, Великая Октябрьская социалистическая революция, война гражданская.

"Ленька Пантелеев" книга во многом автобиографическая. Вместе с тем писатель неоднократно подчеркивал: "Герой этой повести - не я, а человек с очень похожей судьбой и с очень знакомым автору характером. Уточняя, скажу, что судьба героя кое в чем приглажена, а характер упрощен и смягчен". Похожим на Ленькиного отца, но иным на самом деле был Иван Афанасьевич Еремеев; некоторые персонажи в повести - вымышленные; смещены в последовательности какие-то факты, события: многое из того, что было уже во время скитаний после Шкиды, автор увязал с ранним периодом жизни героя, - к примеру, возвращение Леньки в Питер на поезде, груженном улем, и другое. Отождествлять биографию писателя с повестью "Ленька Пантелеев" было бы неверным.

Сюжетно повесть построена как воспоминания героя, ожидающего после очередного привода в милицию своей участи. Хоть и не впервой Леньке оставаться одному в темной камере и не впервой ему видеть на окне несложный узор тюремной решетки, но почему-то на этот раз ему особенно больно. сквозь слезы (а казалось, он уже разучился плакать) он совсем иначе видит свою жизнь, со всем тем, что было в ней и самого страшного и горького и самого хорошего.

Память выхватывает главное. Вспоминается отец, окруженный в сознании мальчика ореолом подвига, - человек со сложным характером, сочетающий в себе способность к крутым и безрассудным поступка с добротой и мягкостью, и всегда требовательный в вопросах чести, порядочности.

С детских лет в память мальчика врезался такой эпизод. Однажды Ленька купил на двадцать пять копеек пять букетов подснежников. А через несколько минут - совершенно неожиданно для себя - продал их по двадцать копеек за букетик. Он был уверен, что дома его похвалят, но, к полному его удивлению отец пришел в неописуемую ярость.

"- Хорош! - кричал он, раздувая ноздри и расхаживая быстрыми шагами по комнате. - Ничего себе, вырастили наследничка! Воспитали сынка, мадам! Каналья! Тебе не стыдно? Ты думал о том, что ты делаешь? ты же украл эти деньги!..

- Почему? - остолбенел Ленька. - Я не укгал. мне их дали…

- Молчи! Дубина осел эфиопский! Надо все-таки голов на плечах иметь… Ты их украл… да, да, именно украл, вытащил из кармана у той бабы, которая продала тебе цветы по пятачку…"

И голодному Леньке пришлось одеться и снова идти на рынок: выполняя приказание отца, он должен был найти ту женщину, которую он "обманул", и вернуть ей эти "дрянные деньги".

Как ни замкнуто существование этой семьи, события, происходящие в мире, все больше дают о себе знать. Тот, уже ни на минуту не утихающий, ветер и начавшаяся в феврале веселая жизнь "со стрельбой и флагами", пением "Марсельезы" и "Варшавянки" подхватывают и Леньку. Но что знает, что умеет, что понимает этот домашний мальчик?

Он совсем не похож на своих сверстников. Рядом с крестным братом Сережей, сыном пожилой поденщицы, воспринимающим события революции деловито и просто, и циничным Волковым Ленька выглядит таким наивным и доверчивым, таким далеким от жизни! Пока он верит всему. Он верит словам Волкова-отца, что все большевики - шпионы, и со всей страстью, на какую способен, бросается на разоблачение горничной Стеши: ведь Стеша - большевичка. Он верит словам старухи генеральши о том, что большевики будут вешать на фонарях всех, у кого белые руки, и стоит появиться у них в доме красногвардейскому патрулю, как он первым делом намазывает себе руки и лицо теплой золой. Но когда на вопрос матроса, есть ли в доме оружие, мать отвечает отрицательно, он бежит к "казачьему сундуку", где хранится военная амуниция отца, и с готовностью отдает все находящееся там богатство, все вещи, которые трепетно любил.

Таким вот, готовым по первому побуждению сделать что-то хорошее, одаренным большой силой воображения, замечательным в своей наивности и честности, десятилетний Ленька отправляется вместе с матерью, братом и сестрой из голодного Питера в дальний путь - в Ярославскую губернию.

Наступает новый этап в Ленькиной жизни: дела семейные уходят на второй план, а на первом оказываются события политические. Политические страсти кипели в Чельцове, куда привезла семью мама, с не меньшей силой, чем в том городе, где началась революция; настроения взрослых отразились и на детях, в первую очередь на их играх. Почему так случилось, что, когда начались осложнения в деревне, Ленька и его друг по играм Игнаша Глебов вдруг оказались в разных лагерях? Мог ли Ленька ответить на это вопрос? Вряд ли. А сердце уже сделало выбор, честный и справедливый, с помощью тех представлений о хорошем и плохом, о том, что есть правда, какие он вынес из отцовского дома.

Настоящей, незабываемой школой стали для Леньки несколько дней в Ярославле, куда его, заболевшего дифтеритом, повезла мать. Какие контрастные впечатления обрушиваются на Леньку! Сначала был Ярославль, который потряс мальчика своей красотой. Голубое небо, высокий, утопающий в зелени берег, и на нем, словно выточенные из хрусталя, сахарно-белые дома, белоснежные башни, белые колокольни. Была мирная гостиница, встреча с веселым доктором, и казалось, единственным огорчением стал неприятный укол…

Но проходит всего несколько часов, в Ярославле начинается белогвардейский мятеж, и перед ошеломленным Ленькой предстает совсем другой город - страшный, развороченный, изувеченный снарядами. На его улицах Ленька с ужасом впервые видит убитых и раненых, шальная пуля чуть не обрывает и его жизнь.

Те дни, что Ленька провел в подвале гостиницы и в похожем на цыганский табор ее коридоре, оставили след навсегда. Ограниченный пределами крохотного помещения, мир и здесь оказался поделенным на два лагеря. И здесь, как в капле воды, отразилась современная жизнь, и здесь со всей четкостью надо было выбирать - и Ленька снова выбрал точно, безошибочно.

Ярославские страницы вместили в себя много событий, подробностей, лиц. Слышишь, чувствуешь интонацию голоса немолодой учительницы Тиросидонской, словно видишь ее, когда на вопрос Лешиной мамы, не страшно ли ей было оставаться в гостинице во время обстрела, она отвечает: "Да ведь не страшнее, сударушка, чем другим. А я, вы знаете, что делаю, матушка? Я, когда уж очень сильно пулять начинают, зонтиком закрываюсь". Не случайно эта на вид суровая, а на поверку добрая и справедливая женщина стала в эти дни опорой для Александры Сергеевны и Леньки.

Сильно, просто, на одном дыхании создает Пантелеев еще один образ - молодого человека, тоже оказавшегося в подвале гостиницы, когда шла борьба за город. Между ними тремя - мамой, Ленькой и новым знакомым возникает симпатия. Как будто никакого отношения не имеющая к политике, Александра Сергеевна чутьем догадывается о грозящей ему опасности.

Совсем немного слов сказано о его внешности, манерах, голосе, о выдержка, спокойствие, уверенность этого человека - все подготавливает читателя к последнему эпизоду, так точно завершающему образ.

Подталкиваемый к выходу из гостиничного ресторана и сопровождаемый наглым смехом белогвардейцев, "уже в дверях он оглянулся, прищурился и громко, на весь ресторан, но очень спокойно, легко и даже, как показалось Леньке, весело сказал:

- Смеется тот, кто смеется последний!..

Ленька на всю жизнь запомнил и эту фразу, и голос, каким она была сказана. Даже и сейчас еще она звучит в его ушах".

С каждым днем глубже, полнее раскрывается действительность перед Ленькой. Особенными оказались для него встречи с председателем комбеда Василием Федоровичем Кривцовым. Описывая его наружность, беседы с Ленькой, писатель щедр на краски, подробности. В результате возникает редкий по красоте, значительности характер. Леньку поражает его одухотворенное лицо с длинными, стриженными в кружок волосами, с большой русой, слегка золотящейся бородой. С этим прекрасным лицом гармонируют негромкий глуховатый голос, по-особенному привлекательная речь - плавная, певучая, образная, обладающая магической силой убеждения.

Возникает образ мечтателя, увлеченно верящего в возможность утверждения на земле свободы и вольности, добра и справедливости. чарованный поэзией Некрасова, он читает Леньке наизусть строки из "Кому на Руси жить хорошо", не замечая, что и сам напоминает героя этой поэмы, готового к дальнему и жертвенному пути правдоискателя. Каждый разговор с ним наполняет Леньку ощущением встречи с чем-то нужным как воздух, с чем-то цельным и подлинным.

В этих трудных и непривычных условиях по-новому открывается и Александра Сергеевна. Теплом и любовью овеяна каждая строка, где автор пишет о матери героя повести: возникает портрет женщины редкого благородства, естественности, простоты такта. Всем своим обликом, отношением к сыну она напоминает написанные трепетной рукой портреты мамы Николеньки Иртеньева, матушки Сережи Багрова, бабушки Алеши Пешкова. Л. Пантелеев продолжает здесь традиции русской автобиографической повести.

Александра Сергеевна очень быстро определяет свое социальное положение, и на вопрос, кто она, ей ответить легко: учительница. Еще в Питере она начала давать уроки музыки. Но тогда это казалось временным, случайным. теперь ее культура, вкус, образование и вдруг открывшийся неожиданно для всех и для нее самой организаторский талант помогают ей найти себя по-настоящему, обрести в работе радость и уверенность.

С каким счастливым чувством вспоминал Ленька день маминого концерта в клубе. зале было холодно, зрители сидели в шинелях и полушубках, завтра они снова возвращались на фронт. Но как дружно они аплодировали пению Александры Сергеевны, как тепло благодарили ее! Когда медленно шли, возвращаясь с концерта, Ленька вдруг услышал плач.

"- Мама, что с тобой? - испугался он.

- Ах, ты бы знал, - сказала она, останавливаясь и разыскивая платок, - ты бы знал, какие это хорошие, какие чудесные люди!.."

Мама была ближе, нужнее всех для Леньки. Помнит он, как в тревожные ярославские дни, измученная беспокойством за сына, Александра Сергеевна в шутку пригрозила, что будет привязывать его за веревочку. "Привяжи! Привяжи! Пожалуйста! - шептал Ленька, прижимаясь к матери… В эту минуту он только этого и хотел - чтобы всегда, каждый час и каждое мгновение быть рядом с нею".

С отъездом матери в командировку кончается пора детства героя и начинается другая пора, полная испытаний и горя. Рисуя путь Леньки, отправившегося на поиски Александры Сергеевны в Питер, автор ничего не сглаживает: суровой и трудной открывается жизнь перед мальчишкой, пустившимся в одинокое плавание по стране. Он становится беспризорником.

..Было это на "ферме", куда следом за братом Васей тетка отправила и Лешу: ферма представляла собой настоящий разбойничий вертеп. Есть краденое ему там уже приходилось: товарищи "великодушно делились с ним", и, хотя он немного стеснялся этого, в конце концов побеждал голод. Но однажды, сидя у костра, компания вспомнила, что утром из города привезли несколько пудов печеного хлеба - для подкормки племенного скота.

"- А ну - питерский! Лешка! Вали сбегай поди… Принеси буханочку.
Ленька вздрогнул, покраснел и ничего не ответил.
- Ты что - не слышишь? Кому говорят?
- Я не умею, - пробормотал Ленька.
- Ха! Не умеет! А чего тут уметь? Иди и возьми - только и делов.
<…>
Идти было страшновато. Екало сердце. В животе было холодно. Но о том, что он идет на кражу, Ленька не думал. Он думал только о том, что нужно сделать все это ловко, чтобы не осрамиться перед товарищами".

Прошло время, и Ленька уже не краснел и не вспыхивал при слове "воровство". Жизнь его покатилась от одного приюта до другого, замелькали дороги, базары, склады, пристани, вокзалы, детские дома, колония, отделения милиции. И все время в нем жила тоска по нормальной человеческой жизни, по вечерам с завистью глядел он на освещенные окна.

Были на этом пути и остановки, и тогда казалось, что все еще может измениться, наладиться. Так, в небольшом городке Мензелинске судьба столкнула его с замечательным человеком - комсомольским вожаком Юркой. Началась работа, учеба, снова захотелось писать стихи, пьесы. юрка не только физически спас замерзающего на улице Леньку. Рядом с этой деятельной добротой, уверенной целеустремленностью отошла, отогрелась душа мальчика, истосковавшегося по теплу, по честной жизни. Хотелось всеми силами оправдать доверие человека, в котором Ленька почувствовал старшего, верного и требовательного товарища.

Но вмешиваются грозные события, неумолимо напоминающие о времени, Юрка погибает - и оставшегося в одиночестве Леньку опять подхватывает как щепку, снова он плывет, не зная направления, не умея справиться с течением. Однажды он чуть было не остался в деревеньке под Уфой, у старых добрых людей, приютивших его. Но услышанный паровозный гудок снова позвал его в путь, в Питер, к матери.

И вот - через три с лишним года после отъезда - снова Петроград, город детства. Слезы текут по Ленькиному лицу, и он не верит, что шагает по родным улицам. Город и Ленька встречаются друг с другом. Как изменился Ленька за это время, как не похож он на того прежнего благовоспитанного мальчика в черной шинели реального училища. Но и город тоже стал неузнаваем. На каждой его улице, на мостовых и витринах магазинов, на домах и изможденных лицах людей - всюду видны следы прошедшей бури.

Сколько усилий потребуется городу, чтобы преодолеть разруху, голод, чтобы дать людям работу и хлеб? А Леньке? Какой путь выберет он?

Очень быстро приходится ему убедиться, что стать иным самому ему не по силу. не поможет ему тут и встреча с мамой, не спасут попытки снова начать учиться, работать. Всего этого будет недостаточно…

Кончаются воспоминания Леньки. Снова камера, и вроде снова все пойдет по старому кругу. Но нет, повторять пройденное Леньке теперь уже не дадут, аз человека будут бороться, его заставят избрать другую дорогу. Характерен разговор Леньки с бывшей горничной Стешей.

"- Ну что, казак? - сказала она тихо. - Не доплыл?

Ленька угрюмо смотрел на облезлую металлическую пряжку ее кожанки.

- Что же мы делать теперь будем? А?
- Что делать, - пробормотал Ленька. - Не доплыл - значит, на дно пойду.
- Не выйдет! - сказала она сурово. - За уши вытащим".

У повести "Ленька Пантелеев" два финала: мы видим Леньку, входящего в здание интерната, специальной школы для трудных и беспризорных ребят. Вручая свою путевку заведующему школой Виктору Николаевичу, он первым делом осматривает заборы: он вовсе не собирается долго оставаться в этом заведении, поживет какие-нибудь неделю-две и сбежит.

И второй финал, вернее, эпилог. Читатель узнает, что Ленька пробыл в этой школе-интернате почти три года и вышел оттуда полноправным советским гражданином.

Горький опыт Ленькиной жизни заставляет писателя задуматься над сложными поворотами в человеческой судьбе и поделиться своим убеждением: "ведь никто не рождается преступником". Как бесконечно важно, если ты не одинок, если у тебя есть дело, если ты чувствуешь себя нужным людям!

Но не менее важно, как подготовлена для этого трудного пути по жизни твоя душа, каков ты сам, на что ты способен.

Мать, отец, книги, атмосфера дома, в котором жил, а еще больше атмосфера самого времени - все это пересилило то наносное, дурное, что, казалось, накрепко прилипло к подростку. Читатель с радостью узнает о том, как изменилась судьба Леньки: он навсегда обрел для себя твердую землю и жизнь его в дальнейшем - пусть не легкая и не гладкая - была до краев полна честной и большой работой.

Как далека действительность, изображенная в "Леньке Пантелееве" от того мира, в котором живет героиня книги Пантелеева "Наша Маша" (1966). Мир этот в основном ограничен кругом семьи, пределами одной комнаты, дачного садика, прогулками с мамой и папой. Но, несмотря на то, что в одном произведении повествование идет как бы вширь, а в другом как бы вглубь, книги эти отличает большое внутреннее сходство, их объединяет общая тема - становления человек формирования его нравственного облика.

В 1956 году в семье Элико Семеновны и Алексея Ивановича Пантелеевых родился ребенок, и это событие стало для них одним из самых счастливых в жизни. "Семьей я обзавелся уже в том возрасте, - рассказывает писатель, - когда порядочные люди готовятся стать дедушками. Появление в моей жизни дочери было благодатью, чудом - тем чудом, которого не знают, вероятно, родители более молодые".

Тем более хотелось отдать этому ребенку все свои душевные силы, все огромное чувство. Но не просто отдать. Еще до того, как девочка появилась на свет, еще не зная, кто у них будет, Ваня или Маша, родители дали друг другу обещание сделать все, что от них зависит, чтобы воспитать хорошего человека.

Тот дневник, который начал вести Алексей Иванович (некоторые записи делала в нем Элико Семеновна, некоторые воспроизводились с ее слов), был, вероятно, вызван потребностью и отцовской, и писательской одновременно. Теперь можно было вести ежедневные наблюдения за каждым поворотом в жизни поступок - плохой или хороший; дневник открывал и другую возможность: своеобразного самоконтроля, осмысления своих взглядов на воспитание. Каждый день, каждый факт давал повод для размышления, оценок и - шире - для выводов и обобщений.

Записи в "Нашей Маше" делались только себя, "для внутреннего семейного употребления", без всякого расчета увидеть их в руках читателя. Уговорил Пантелеева, настоял на публикации этого дневника выдающийся знаток детства, автор "От двух до пяти" К.И. Чуковский.

В свое время книга "От двух до пяти" ошеломила возрастом "героев". Интерес к человеку такого возраста казался странным, несерьезным. Пантелеев "спускается" еще ниже. Пристально следит он за ребенком, которому несколько месяцев, и в его наблюдениях открывается жизнь, полная смысла и значения.

Обращаясь к самому раннему периоду своей жизни, Л. Толстой в "Первых воспоминаниях" задает вопрос: "Когда же я начался? Когда начал жить? …Разве я не жил тогда, когда учился смотреть, слушать, понимать, не тогда я приобретал все то, чем я теперь живу, и приобретал так много, так быстро, что во всю остальную жизнь не приобрел так много, так быстро, что во всю остальную жизнь не приобрел одной сотой того? От пятилетнего ребенка до меня - только шаг. От новорожденного до пятилетнего - страшное расстояние…"

Чувствуя, как писатель и отец, это "страшное" огромное расстояние от новорожденного до пятилетнего, уверенный, что именно от этого времени во многом зависит, каким человеком станет Маша, Пантелеев по-настоящему задумывается над сложными вопросами воспитания, и в частности семейного воспитания. Ибо он убежден: вообще нет более трудного и сложного искусства, чем искусство в о с п и т а н и я   ч е л о в е к а. Еще не родилась Маша, а оба они уже видели многие сложности, стоящие на их пути:

"Родители мы немолодые.
Опыта нет.
Ребенок единственный.

Материальный достаток - выше среднего. ("Трудность" эту можно, конечно, взять в кавычки, но в неопытных руках материальный д о с т а т о к и в самом деле может очень быстро превратиться в н е д о с т а т о к, так как с его помощью еще легче избаловать и испортить ребенка)". С какой открытостью говорит об этом писатель!

Да, еще не родился ребенок, а родители думают уже о том, каким он будет. Этот взгляд веред приводит автора к важнейшему, определяющему все его отношение к ребенку убеждению: "Может быть, с трех, если не с двух месяцев Машка для меня ч е л о в е к, индивидуальность. Я чувствую, куда она может повернуть и куда, в какую сторону, по какому направлению ее следует подталкивать".

Именно поэтому он уверен: воспитание начинается буквально с той минуты, когда ребенок появляется на свет. "Она еще маленькая" - эта привычная отговорка (нужная взрослому для оправдания не только ребенка, но и самого себя) кажется ему "самой вредной, самой антипедагогической формулой, какую только может выдумать человек, имеющий дело с детьми".

Отсюда еще одно важнейшее его признание: "Все дело в том (хотел написать: "беда в том", но не знаю, беда ли), что я отношусь к Машке по-настоящему всерьез… и люблю ее, и жалею, и гневаюсь на нее в полную силу, со всем пылом сердца, на какой способен".

В предисловии к книге автор предупреждает читателя, что он не педагог, а только родитель и, стало быть, не дает рецептов, советов - просто делится своим опытом. Да, делится в буквальном смысле слова - и здесь особенно подкупает откровенность, открытая эмоциональность. Он не стесняется признаться в своем незнании, в своей слабости ("Ох, сколько ошибок делаешь! Ошибок, которые так трудно исправлять потом"), где-то он оставляет вопрос нерешенным, вовлекая, таким образом, читателя в этот живой, жизненно важный для него разговор.

Разве одного его интересует, скажем, такой извечный вопрос: почему одни дети (и подростки) быстро приспосабливаются к коллективу, а другие - нет? Почему одни (и не всегда по праву) командуют, верховодят, а другие подчиняются? Когда, в каком случае надо кого-то похвалить, поощрить, вселить уверенность в себе, а кого-то, наоборот, осадить, заставить быть поскромнее? И десятки других, требующих подчас немедленного решения вопросов.

Например: говорить или нет ребенку в любом случае правду? Ведь чуть ли не на каждом шагу ребенка "обманывают, объегоривают, обмишуривают.

- Иди, девочка, иди, дай ручку, больно не будет.

Девочка доверчиво протягивает руку, а ей: р-раз!

- Ничего, не плачь, сейчас пройдет.

Трудно, но надо воспитывать так, что:

- Будет немножко больно, но потерпи…"

И, заключая этот воображаемый спор, он приходит к выводу: "И всегда надо правду!"

И снова вопросы: всегда ли прав взрослый? Всегда ли он обязан выдержать характер? Вот вроде провинилась в чем-то Маша. было сказано, что с такой девочкой ни мама, ни папа в лес не пойдут. Девочка не поверила, но взрослые на своем настояли. "И все как будто правильно. Проявили настойчивость, твердость. Наказали. Проучили. А меня не оставляет ощущение сделанной ошибки".

Как это, оказывается, непросто вовремя почувствовать, "в какой момент пора идти на мировую. Если этот момент правильно выбран, провинившийся ребенок охотно и по первому зову кинется извиняться или объясняться".

И еще об одном размышляет автор:

"…Не всегда бывает виноват ребенок; очень часто и взрослые виноваты.
Нужно уметь извиниться перед ребенком, покаяться…
Не в угол себя. конечно, ставить, а так, чтобы ребенок понял твою справедливость".

Вместе с тем нельзя и " п о т а к а т ь, откликаться на каждую просьбу и на каждое требование (а просьба очень быстро перерастает в требование)".

Как актуально звучат слова писателя: если думать не только о физическом здоровье ребенка, не только об освоении им грамматических форм языка и если любить ребенка не "сусальной", не "конфетной", а настоящей любовью и видеть в нем "завязь, росток… будущего человека - нет более трудного и сложного искусства, чем это искусство".

Немаловажную проблему затрагивает Пантелеев, когда говорит о том, скольких детей избаловали люди, которые сами трудились не покладая рук. "Сама, бывало, недоем, недосплю, а дочку растила принцессой", - не раз похвалялась перед ним NN, "человек, казалось бы, неглупый, интеллигентный", оправдывая свою позицию тем, что она достаточно хватила в детстве лиха. Пусть уж дочка ничего этого не знает. А в результате - сколько слез, сколько бессонных ночей и преждевременных седин от этой изящной, "воспитанной", "играющей на рояле, говорящей по-французски "принцессы".

Воспитание такого рода писатель называет "внешним", любовь такого рода квалифицирует как животную, - ибо все здесь уходит "на служение чреву на вкусную еду… на башмачки и бантики, и совсем не думается о душе, о воспитании человека, о воспитании в высоком смысле слова, без кавычек".

В книге нет свода правил, наставлений, размышления возникают всякий раз по определенному поводу. Что оставляет благодатный след в душе ребенка? Как воспитать доброту, щедрость, гостеприимство?

Вот Маша вырывает из рук гостьи мячик: "Дай мячик! Это мой мячик!" Как найти слова, чтобы она поняла: так поступать нельзя? "Разве ты можешь представить, - говорит ей отец, - что мама или я, когда наш гость потянется за яблоком, хлопнем его по руке и скажем: "Оставьте! Не берите! Это наши яблоки!" От конкретного примера взрослый уже может подойти к объяснению законов гостеприимства.

Зная, как Маша плачет и сердится, стоит ей проиграть в какую-нибудь игру, взрослый проводит с ней беседу и предлагает ей совсем иной способ поведения: не только не расстраиваться и не надуваться, а, напротив, "взять себя в руки, улыбнуться и поздравить того, кто выиграл, объединив всех играющих общим удовольствием, общей радостью.

В семье поощряется каждое правдивое признание девочки. Но когда оно делается в корыстных целях (чтобы избежать, например ответственности за грубый поступок по отношению к бабушке), в доме чуть ли не объявляется педагогический аврал: человек должен знать, что правда существует одна - бескорыстная, чистосердечная.

Есть в этой книге еще одна очень важная тема - взаимоотношения девочки с миром природы. Понимая, как трудно будет дочери, с ее постоянной готовностью пылко и самозабвенно защищать "меньших братьев", как часто ей придется сталкиваться с бездумной жестокостью и равнодушием, взрослый задается очень серьезным вопросом: "Не делаем ли мы ошибку, что поддерживаем в Машке ее страстную, убежденную любовь ко всему живому?" и уверенно отвечает: "Нет, не делаем!.. Пусть ей будет временами нелегко, но так и т о л ь к о т а к надо воспитывать человека!" Писатель уверен: "Маленький мучитель, убийца бабочек или муравьев не может вырасти хорошим, добрым, великодушным человеком".

И эти, и многие другие размышления, убеждения писателя, вызванные озабоченностью, казалось бы, судьбой одного человека, выходят далеко за пределы какого-то личного интереса, приобретают интерес общий, захватывают общие явления современной жизни.

Писатель много думает о в о с п и т а н н о с т и человека. Об этикете. О так называемых х о р о ш и х м а н е р а х. "Нужны ли они? Не глупости ли это, не предрассудок ли как считают многие?" Он убежден: нужны! Ведь "если мы обращаем внимание на словарь, на фразеологию человека, на его костюм, на цвет галстука или сорочки, то не следует ли нам столь же требовательно следить и затем, как мы стоим, сидим, едим, ходим, как мы ведем себя в присутствии старших" и так далее.

Особенное внимание писателя вызывают молодые люди, которые сидят в вагоне трамвая или метро, либо прикрывшись для виду газетой, либо равнодушно взирая на какую-нибудь стоящую перед ними лицом к лицу сморщенную и сгорбленную старушку с узлом, с сумкой. Это проявление ужасающей невоспитанности для него тоже связано с явными упущениями в первоначальном воспитании оказывается, откладывать здесь что-то "на потом" нельзя, просто опасно. Именно в результате этого упущения будет сидеть, развалясь, сначала пятилетний, потом восьмилетний, а потом и шестнадцатилетний. "И когда ему в вагоне чужие люди делают замечание, он смотрит на них с удивлением: это кажется ему какой-то дикостью, каким-то старомодным п р е д р а с с у д к о м". Написанные чуть ли не двадцать лет назад, размышления писателя актуальны, увы, и сегодня!

Так же как и рассуждения о "спасибо" и "пожалуйста". Обращаясь к правилам своего дома, писатель спрашивает: "Не пересаливаем ли мы с этими "спасибо" и пожалуйста"?.. Говорят: "Не в этом счастье". Вообще-то верно - не в этом. Но отчасти и в этом. Смотря как понимать это счастье". Можно ли забывать о том, как ранит, обижает, мешает жить грубость и, напротив, как украшает жизнь любезность, отзывчивость, дружелюбие. "Мудрость, казалось бы, не велика, а как мало считаются у нас с этим добры законом, как не хватает нашей молодежи этих "внешних форм"!"

Писатель приводит пример:

"Телефонный звонок. Снимаю трубку:
- Я вас слушаю.
Молодой повелительный голос:
- Галю!
Отвечаю как можно мягче и любезнее
- Простите, вы не туда попали.
И чаще всего в ответ:
- А, черт!..
И скрежет брошенной на рычаг трубки.
Через день, через два или в тот же день попозже - уже другой голос, но опять молодой и опять повелительный:
- Марину позовите!
- Такой у нас, простите, нет.
- Как нет? А, ч-черт!..
Зато как приятно бывает услышать в ответ:
- Ах, простите!..
Или
- Извините, пожалуйста!..
Редко, но бывает".

Воспитывать человека! Пантелеев думает об этом постоянно, делится своими размышлениями, наблюдениями, выводами. И обобщает многое из своего большого опыта в ярких и острых публицистических статьях. Статьи Пантелеева имеют прямое назначение и объединены точным названием "Разговор с читателем".

Ежедневная почта Л. Пантелеева велика. К нему обращаются разные люди - писатели, ученые, родители, ребята.

Удовлетворяя любознательность читателя, он рассказывает о своей юности, о судьбе товарищей по Шкиде, о незабываемом шкидском президенте Викниксоре, о своей работе.

Большинство статей вызвано живым конкретным поводом, событием, взволновавшим его газетным выступлением, чаще всего - письмом с вопросами: от него ждут совета, указания, помощи.

Вопросы разные. Вот, например, ученица 8-го класса Марина Б. признается, что ей неинтересно читать книги, она их просто никогда не дочитывает. Как ей быть? Как полюбить литературу, чтение, книгу?

Писатель дает Марине советы, указания, составляет для нее буквально программу чтения. которая поможет ей уже самой ориентироваться в "том огромном безбрежном океане, который называется "Мировая литература". Но прежде всего, его интересует сама Марина, истоки ее б е д ы.

"Очень хотел бы понять, разобраться, что же происходит с тобой.

Бывают, ты знаешь, такие случаи, когда человек почему-либо теряет аппетит. Он с завистью смотрит, как другие уплетают за обе щеки черный хлеб, огурцы, мятый картофель… а сам отворачивается от самой вкусной, самой изысканной пищи.."

Естественно, речь идет о нездоровом человеке. То, что происходит с Мариной, для писателя тоже болезнь, только другого рода:

"Мне кажется, что у таких, как ты, Мариночка, утрачен аппетит духовный. Но, к счастью, у тебя он утрачен не совсем. И воля к выздоровлению у тебя не потеряна - это самое главное. Ведь ты просишь совета, просишь помочь тебе - значит, дело не безнадежное, а вполне поправимое".

Тем более принципиален писатель, когда вопросы касаются взаимоотношений с товарищем, с классом, когда речь идет о таких понятиях, как честь, порядочность, честность.

Где и как найти ориентир, верно ли ты поступаешь или нет? В вопросах морали, нравственности для Пантелеева нет мелочей, все здесь существенно, все важно: в представлении писателя мирная жизнь тоже всегда бой. Здесь тоже на каждом шагу требуются от человека те же качества, что и на войне: и мужество, и отвага, и честность, и стойкость, и милосердие.

Поэтому самое страшное для него "приблизительность", "относительность" этических требований, готовность пойти на компромисс - все то. чем характеризуется для писателя моральная полуграмотность, или, как он пишет, "нижесредняя нравственная культура". го усилия направлены на то, чтобы юный человек мог подняться га высоту подлинной моральной культуры, где не прощаются даже малейшая неточность и небрежность, ибо маленькая ошибка часто влечет за собой и большую.

Вот, казалось бы, самый безобидный пример: в небольшой пионерской газете "уголок смекалки" предлагает ребятам решить задачку, угадать, как в числовом отношении должно распределиться вознаграждение между мальчиками, оказавшими помощь своему товарищу. Казалось бы, задачка как задачка. Но Пантелеев обращает внимание на самую суть условия и за хитроумной математической проблемой видит совсем другую - моральную. Ведь, по условию задачи, ребята должны не только получить вознаграждение за помощь товарищу, но еще и разделить его в соответствии с тем, кто сколько помог. "Знаю, что найдутся люди, - пишет он, - которые скажут: "Ерунда! Стоит ли придираться к арифметической задаче!" Но разве можно, возражает он, решать задачу, безнравственную по своему условию?

Есть у Пантелеева статья под названием "о милосердии". В ней он обобщает многие свои тревожные мысли. вызванные бессердечием подростков, бездумным мучительством животных, жестокостью сильных ребят по отношению к более слабым. особенно к людям неполноценным, страдающим природными недостатками.

Разговор в этой статье идее по конкретному поводу. Ребята оставили своего товарища без внимания в больнице, и письмо удрученной матери, обращенное в редакцию одной из газет, не просто волнует писателя.

"…Первое, что вспыхивает в тебе и обжигает тебя… это гнев. Гнев на тех школьников, мальчиков и девочек, которые позволили себе бросить в беде товарища".

Статья написана так, что ее читатели, конечно, должны будут войти в положение покинутого и проникнуться такими чувствами как одиночество, заброшенность, тоска, с одной стороны, сострадание к чужой беде, чужой горести - с другой. Писателю важно, чтобы люди поняли: даже если (предположительно) их товарищ был не самым любимым в коллективе, все равно надо проявлять человечность, милосердие. Вызывают внимание, заставляют вслушиваться слова писателя:

"…Где, в каких заповедях сказано, что помогать надо только хорошим?

Как вам кажется, могла бы кончиться победой Великая Отечественная война, если бы наши солдаты в бою, в атаке оглядывались на соседа и думали: а стоит ли поддерживать его, хороший ли он, не хуже ли он меня? Или медицинская сестра, прежде чем перевязать раненого, стала бы выяснять: симпатичный ли он человек, заслуживает ли он ее забот и милосердия?"

Читая эту статью, каждый поймет, как важно, чтобы такие слова, как "товарищество", "коллектив", "честь коллектива", не употреблялись бездумно, не превращались в простой набор звуков, а были наполнены истинно человеческим содержанием.

Предлагая задуматься над такими понятиями, как добро и зло. Пантелеев обращается к читателю с вопросом: знакома ли ему р а д о с т ь   д о б р о г о   п о с т у п к а? Он вступает в спор с неумными, нечуткими людьми, которые излишним шумом, преувеличенными похвалами лишают человека верных критериев в оценке, что есть норма человеческого поведения; когда естественный поступок преподносится чуть лине как героический.

Писатель приводит в пример газетную заметку о пионере, который, найдя в развалинах дома запаянную коробку с награбленными фашистами драгоценностями, передал найденный клад в фонд обороны страны. Статья в газете, сообщавшая об этом событии, расценила поступок мальчика как незабываемый для советского народа патриотический подвиг, а в нем самом увидела героя. Нет, для писателя то, что пионер не уподобился фашисту и не украл найденные драгоценности, отнюдь не подвиг, а естественный человеческий поступок. Поступок добрый, хороший, который по праву мог доставить самому мальчику огромную радость.

"Что вы знаете хуже трусости?" - с таким вопросом Л. Пантелеев обратился через газету к читателям. Из многочисленных ответов выяснилось: с трусостью в сознании людей связаны ложь, предательство, равнодушие, угодничество, лицемерие… Вместе с ответами предлагались и советы, рецепты…

"Трусость надо побеждать прежде всего в   с е б е. И начинать надо с мелочей.

Ведь страшно бывает не только под бомбами… Иногда человек боится самых простых и самых, казалось бы, нестрашных вещей".

Писатель приводит в пример историю с тремя подружками: обгоняя старую, сильно хромавшую женщину, две из них прыснули, засмеялась. Следом за ними, покраснев, засмеялась их подруга.

"Девочку эту я хорошо знаю: она добрая, умная, и, как мне казалось, совсем не трусиха.

Позже я спросил у нее:

- Почему ты засмеялась?

она покраснела еще больше, и тут я вдруг понял, что смеялась она просто "за компанию" - не решилась, постеснялась не только остановить своих подружек, сказать им, что нехорошо недостойно, глупо и гадко смеяться над увечным человеком, но и просто побоялась прослыть в их глазах паинькой, белой вороной…"

За этим примером следуют и другие, когда причиной небрежного, невежливого, а часто и грубого поведения подростка является совсем не то, что взрослые деликатно называют "стеснительностью". На самом деле здесь просто трусость. Как бы через голову этих взрослых писатель обращается прямо, непосредственно к юному человеку, убежденно и горячо его агитирует: "победи в себе эту дурацкую стеснительность, эту смешную маленькую трусость - и вот ты уже выиграл первую битву! Не бойся пойти "наперекор течению", не бойся, что над тобой будут смеяться. Посмеются и перестанут. А сильных, принципиальных людей, готовых драться за свои убеждения, всегда и повсюду, во все времена и во всех коллективах уважали и уважают".

Казалось, в письмах читателей было перечислено все самое страшное, что соотносилось с понятием "трусость". Но вот писатель получил письмо еще от одной школьницы. "Хуже трусости, - пишет она, - отсутствие какой-либо совести". Слова девочки, признается Пантелеев, буквально потрясли его.

"Как верно, как метко это сказано, как точно поставила девочка все на свои места.

Ведь и правда: что толку в смелости, в бесстрашии, в беззаветной храбрости, если за ними не стоит с о в е с т ь?! Разве не было храбрецов среди гитлеровцев, эсесовцев, власовцев?..

Честность, идейность, принципиальность - вот главное, что должны мы ценить в человеке. Такой человек не может быть и никогда не будет трусом".

Писателя бесконечно радует каждое проявление благородства, душевной чистоты, доверчивости. На одной из страниц "Записных книжек" конца 1947 года есть переписанная Пантелеевым из "Ленинградской правды" заметка о двух мальчиках, впервые приехавших в Ленинград. Отправившись осматривать город, они оставили свои вещи в подъезде одного дома, не зная, сколько тревоги они причинят постовому милиционеру. Но не только тревоги: "Не знали эти милый, чистые деревенские мальчики из далекой Кировской области, сколько радости доставили они - уверен в этом многим, читавшим газету".

"Люблю ребят-рыцарей", - признается он в другой газетной заметке, и всякий пример заступничества за младшего или слабого, каждый пример человечности, доброты - для него праздник.

Как-то я спросила у Алексея Ивановича: что он хотел бы пожелать молодым читателям? Он ответил мне девизом доктора газа, словами, высеченными на памятнике этого прекрасного человека: "Спешите делать добро!"



хряй назад    |    хряй вперед


© 2007-2012 Веб-штудия «Потерянный Бубен»
Яшка Хант, Андрей Смирных и другие воспитанники
All rights reserved