ГЛАВНАЯ

КНИГА
  Читаем «Республику ШКиД»
  Из первого издания 1927 года
  Читаем «ШКиДские рассказы»
  Читаем «Последнюю гимназию»

ФИЛЬМ
  Смотрим фильм!
  Музыка и фразы из фильма

ШКОЛА ДОСТОЕВСКОГО
  Старо-Петергофский, 19
  Читаем «Школу Достоевского»

БИБЛИОТЕКА ЮНКОМА
  «Началось в Республике Шкид»

РАЗНОЕ
  Последние записи в Летописи
  Сообщество «ШКиДпоиск»
  Встречаемся в ЖЖ Яшки Ханта

 


Главная / Книга / Читаем «Последнюю гимназию» / Глава вторая


хряй назад    |    хряй вперед


ОГЛАВЛЕНИЕ:
Предисловие
Глава первая (вступительная)
Глава вторая
Глава третья
Глава четвёртая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Глава шестнадцатая
Глава семнадцатая
Глава восемнадцатая
Глава девятнадцатая
Глава двадцатая
Глава двадцать первая

1

Иошка с Гришкой сидят в музее, переименованном теперь в клуб, на подоконнике и разговаривают...

Иошка — маленький человечек, босой и без пояса, одетый в донельзя затрепанные обвисшие черные штаны и в еще более затрепанную бывшую когда-то серой рубаху, которая сидит на нем теперь в роде капота на швабре. Рубаха расстегнута в вороте, откуда торчит худенькая шея, на которой покачивается маленькая головенка с тоненькими, растрепанными волосиками. Лицо у Иошки бледное, испитое, с большими черными глазами и с красным, как у пьяницы, крошечным пуговичным носиком. Говорит Иошка не по росту и виду зычно и смело, очень часто и много смеется, растягивая свой большой синеватый рот с неровными и словно лошадиными зубами.

Гришка, его собеседник, лучший в Шкиде художник, имеющий, кроме имени, еще разнообразные клички в роде «Янкеля», «Подлого», «Тартюфа», слушает внимательно, изобразив на своем худощавом и подвижном лице неопределенную хитрую улыбку. Фигура у него подвижная и гибкая. Впрочем, сейчас, в шкидской ко-ломянковой рубашке и штанах из чертовой кожи, он выглядит неуклюжим и горбатым.

— Юнкому есть где развернуться, — говорит Иошка, размахивая руками. — Мы должны работать, как работает комсомольская ячейка... И по программе и по тактике... Что раз наметили, от того уж не отступать, а вести до конца. Как вот: борьба с воровством и за школьное строительство... Конечно, умело только надо, особенно вначале...

— Правильно, — осторожно соглашается Гришка.

В глубине комнаты суетится, снимая со стен диаграммы и убирая со стола журналы, чтобы очистить помещение для клуба, заведующий музеем Сашка.

У нескладного Сашки широкое добродушное лицо и маленькие припухшие глазки. За последние месяцы он очень вытянулся и сейчас стыдится своего роста, постоянно стараясь спрятать длинные, с широкими ладонями, красные руки, торчащие из коротких рукавов рубахи.

Еще только семь часов утра, но Шкида уже просыпается. Наверху в спальнях звенит звонок; слышно, как топают и возятся ребята; слышно, как в умывалке начинает гудеть пущенная из кранов вода; слышно, как в столовой гремят кружками и готовятся к чаю. Потом на несколько минут все затихает, и наконец снова слышится звонок: сейчас всем надо собраться в спальнях, построиться парами и итти в столовую.

После чая в музее собирается весь Юнком. Ребята заняты серьезной работой: Гришка вместе с Ленькой готовят газету, Дзе и Воробей пишут большой плакат «В новую жизнь через новую школу», Сашка протоколит вчерашнее «организационное» собрание, а Иошка сочиняет манифест.

— «Не запираться в отчужденную от масс секту... Юнкомцы должны быть впереди школы...» Правильно? — спрашивает он...
— Правильно.
— «Цель Юнкома состоит в содействии школьному строительству и активному участию в нем»... Правильно?
— Правильно!
— «Первоочередной своей задачей ячейка ставит искоренение воровства, хулиганства, картежниче-ства и других проявлений и привычек преступного мира».
— Сегодня ночью опять трое засыпались, — перебивает его Ленька. — Слыхал? Фановые свинцовые трубы срезали. А в кладовой замок сбили.
— По этому случаю я напишу заметку, — прибавляет Гришка, не отрываясь от газеты, где он сейчас старательно разрисовывает заголовок. — А кому-нибудь надо нацарапать статью о кухонном старосте. Совсем зарвался, стерва! Видали, какие пайки хлеба он утром раздавал? С гулькин нос.

Иошка, торопливо закончив манифест, принимается за статью о кухонном старосте.

Когда весь материал будет готов, его отдадут Гришке, чтобы вписать в газету. И надо будет убирать музей под клуб. Так незаметно прошел весь день. Ребята почти не вылезали из музея, появившись только за обедом и ужином. К вечеру главная работа была кончена. шкидцы осмотрели готовую газету с манифестом и сообщением об организации Юнкома, вывешенную в столовой, и отправились гулять... В музее остался один Дзе, решивший не терять лишнего времени и принявшийся разрисовывать доску для объявлений.

2

Когда ребята вернулись в Шкиду и позвонили, дверь им открыл сам Курочка, кухонный староста. Он хмуро оглядел их и, пропустив в темный и грязный шкидский коридор, запирая дверь, хмуро забубнил:

— Так-с... Здрасте, наше вам! Граблю, значит!..

Наверху в зале закричали:

— Ищейки пришли! Ребята переглянулись.
— Это они про вас, — осклабился вдогонку староста: — про ячейку вашу, про Юнком...

На стене в столовой газеты уже не было, только грязные и оплеванные клочья ее валялись раскиданными по полу, а на том месте, где она висела, тянулась разухабистая карандашная надпись: «Бей ищеек»...

Ребята уже не смотрели друг на друга и пошли быстрее. Иошка толкнулся в музей. Двери были заперты.

— Открывай! — крикнул Иошка. — Кто там? Чего заперлись?
— Не кричи! — ответил, открывая изнутри, Дзе.— Зачем кричишь?.. Посиди на моем месте — и не так замкнешься...

Дзе рассказал, как после их ухода минут через двадцать в столовой зашумели (музей находился рядом со столовой, через комнату). Там собралась толпа, слышен был курочкин крик:

— Свои же ребята по накатке пошли! Орал Гужбан:
— Надо бить ищеек!

Потом рвали газету. Потом ломились в музей.

Дзе притаился, и шкидцы, решив, что там никого нет, разошлись.

Ребята молча прослушали этот рассказ. Того, что произошло здесь недавно, они никак не могли предполагать и теперь с крайним смущением переминались и переглядывались...

Неожиданно зазвонил звонок, вдалеке затопотали.

— Пить чай!..

Юнкомцы беспомощно оглянулись на дверь. Сейчас надо было итти в столовую, показываться перед всеми и вообще что-нибудь делать.

Иошка молча прошелся по комнате и, повернувшись к ребятам, сказал:

— Надо собрание устроить... Постановили сегодня утром. Помните?
— Помним, — тоскливо отозвался Гришка. — Что ж из этого?
— Устроим это собрание открытым, позовем на него всех желающих и поговорим об Юнкоме. Надо привлекать и остальных шкидцев.

Снова закричали «пить чай», но теперь уже близко, почти у самых дверей.

— Идем, — забеспокоился Сашка. — Идем, братцы, а то подумают, что мы прячемся.

В столовой — мрачной полутемной комнате с низким потолком, с длинными, расставленными четырехугольником столами, с портретами Маркса и Достоевского и с огромным плакатом-подсолнухом, эмблемой школы — на стенах, — уже собрались все шкидцы. За столами было шумно и весело, но при появлении в дверях юнкомцев все вдруг стихло, потом раздался свист, топот.

— Ищейки!.., Накатчики!..

Ребята молча прошли на свои места и сели. Иошка остановился посреди столовой и поднял руку. Столовая замолчала. — После чая в музее состоится собрание, — бодро, громко сказал Иошка. — Юнком приглашает всех желающих, которые хотят...

— Долой!

И — свист... топот...

Видно, как шевелятся иошкины губы, но слов за шумом не слышно. Махнув рукой, он идет на свое место.

— Суки! — шепчет Ленька.

На собрание в музей никто не пришел. Ряд заранее приготовленных скамеек так и остался пустовать, и прежнее чувство страха, чувство неизвестности, беспокойство, сомнения — опять овладели юнкомцами. Они сидели не зажигая света и ко всему прислушиваясь. И когда по звонку надо было отправляться спать, никто не тронулся.

— Нас наверное отволохают в спальне, — предположил Дзе.
— Пускай попробуют, — крикнул Гришка. — И сами огребут не меньше, — крикнул надорванно, несмело и сам себе не поверил.

Но маленький воинственный Воробей взмахнул вытащенной откуда-то железной палкой от кровати.

— Я проломлю голову первому, кто сунется ко мне. Иошка улыбнулся.
— Что ж... Вооружимся и мы, ребята...

В спальне, против ожидания, ничего не произошло. Вся шестерка имела достаточно внушительный вид, а начавшему приставать Бобру Воробей погрозил палкой...

Так прошел первый день существования Юнкома, первый день шкидской общественной организации.

3

— Ионин, Ионин!..

Кричали с улицы.

Под окнами, задрав кверху голову, стоял человек с очень тоненькими ножками, которые на манер зубочисток, всунутых в рыжие ботфорты, торчали из-под долгополого пальто.

Он выпячивал шею и пискливым голосом взывал:

— Ионин... Ионин!..

Через подоконник во втором этаже перевесилась лохматая ленькина голова. Секунду он глядел вниз на человека, потом нырнул обратно.

— Иошка! Там тебя Богородица зовет.
— Слышу, — ответил Иошка...

Богородица был прежде воспитателем в Шкиде, и когда узнал, что через несколько недель его сократят, принялся собирать обличительный материал против Викниксора... А материал был: Иошка, одно время сильно недовольный, всячески поощрял Богородицу, обещал подписи, факты, показания.

Но Богородицу сократили раньше срока и теперь, в жажде отмщения, он стоял под окнами:

— Ионин!.. Ионин!..

Иошка тоскливо оглядел ребят, как и вчера, с утра собравшихся в музей.

— За материалом пришел....
— Не давай, — всполошился Сашка. — Не надо, что ты... Ты же юнкомец!

Окошко тихонько прикрыли... Но Богородица оказался настойчивым, прошел в Шкиду, и несколько ми-нут спустя в двери музея послышался осторожный стук.

В комнату просунулось испитое и вытянутое лицо отставного халдея.

— Можно? Здравствуйте, дорогие товарищи! Дело мое на мази-с, — заговорил Богородица, словно соблазняя и торопливо оглядываясь: — ему будет дан верный ход.,. Да-с... Верный ход... Я у прокурора был... В Губоно был... У следователя был... Все-с... все одобряют... Очередь, можно сказать, за вами... Документики-с... Фактики... подписи... Заявление у меня, кстати, приготовлено-с... Вам подписать, только подписать... Помните, обещали.

Иошка заулыбался, закивал с каким-то испуганным выражением.

— Как же, как же... Мы помним... Покажете заявление?
— Пожалуйста! — Богородица вынул из-за пазухи несколько больших листов бумаги и протянул их Иошке...
— Ого, да тут целое сочинение... Богородица довольно хихикнул и потер руки.
— Все-с... Все описано вточности; и не подкопаешься.

Иошка держал в руках заявление, и испуг на его лице обозначился еще больше. Ему было совестно за себя, стыдно за Богородицу, за ребят, за всех, кто когда-то поощрял этого халдея на донос. Нужно было бы теперь сразу высказать ему свое нежелание, отшить его, но момент был упущен, заявление Иошка держал в руках и уже готов был подписать его, чтобы избавиться от кляузника...

Надо было решаться.

Иошка подумал и протянул заявление Леньке.

— Отнеси это.

Лицо Богородицы дрогнуло.

— Не беспокойтесь. Он снесет его подписать Косе Финкельштейну, тот наверху, — и чуть слышно, одними губами, что заметил только Ленька, Иошка добавил: — Викниксору...

О приходе Богородицы в Шкиду раньше всех узнали «особенные».

Они всегда вертелись на кухне и возле нее, и первые увидели входящего халдея. Они имели все основания радоваться успеху богородицыного дела. Ведь с приездом Викниксора исчезла почти всякая возможность заниматься попрежнему воровством, промыслом, который давал независимость и деньги. А всякое вмеша тельство было бы для них полезно.

Впрочем, так рассуждал только один Цыган, самый умный и дальновидный из всех «особенных». Остальные просто злорадствовали и радовались, что Викниксору, их заклятому врагу и мучителю, придется плохо...

— Молодец Богородица, — говорили они. — Даром, что халдей, а сообразил... Здорово придумал.

Гужбан, колотя себя в грудь, убежденно прорицал:

— Теперь Вите гибель. Амба!... Вите теперь не жить, верьте слову, братишки.

Братишки верили. Всем почему-то представлялось, что «это» должно произойти сейчас, здесь, у этих дверей; здесь посрамится Викниксор, здесь выйдет Богородица, и здесь они увидят все, увидят редкое представление, увидят чудо... И увидели.

Неожиданно у музея появился Викниксор.

Он распахнул дверь, взглянул на Богородицу и потом сказал:

— Вон!.. Сию же минуту вон отсюда! Викниксор стоял в дверях, заняв полпрохода и вытянув вперед руку.

У отставного халдея была лишь одна мысль: выскочить как можно быстрее в дверь, ставшую такой узенькой, — выскочить, чтобы эта вытянутая рука не опустилась ему на голову.

— Во-он! — затопал Викниксор, и Богородица стремительно вылетел из музея.

Он бежал не оглядываясь, путаясь ногами в пальто, промелькнул мимо «особенных» и скрылся.

А сзади, тяжело ступая, шел Викниксор, и летели клочья разрываемого им «доноса».

Юнкомцы хохотали до слез, смотря из дверей музея, как гонят по коридору халдея и выпроваживают на улицу. Но смех стал стихать; на лицах ребят появилось недоумение, потом испуг, страх, и дверь захлопнулась...

К музею шли «особенные». Их возмутило не то, что юнкомцы обманули Богородицу, — тот был халдей, и по отношению к нему, следовательно, все допустимо,— но ведь теперь он пришел как сообщник, как мститель, и его обманули, с головой выдав Викниксору. Теперь этот мститель гремит, выкатываясь по лестнице...

«Особенные» не выдержали; неприязнь к «ищейкам», «выскочкам», «подлизам», «накатчикам» и «лягавым» превратилась в ненависть.

— Открывайте, мать вашу, — закричал Гужбан, и дверь вздрогнула под его кулаками.

За дверями засуетились, задвигались, забегали. Гришка нетвердым голосом спросил:

— Ч-что тебе надо?
— Открывайте, суки!.. Разговоры разговаривают... Ну?
— Не надо открывать,—взвизгнул Иошка. Дверь загремела от посыпавшихся на нее ударов.
— Да что тебе надо, Гужа? — умоляюще прокричал Сашка.
— Разбить кой-кому харю.
— Кому?
— А тем сволочам, кто на Богородицу накатил.
— Н-не надо открывать! — разом крикнули и Иошка и Ленька. — Заприте дверь...
— Открывайте, паскуды! Хуже будет.

В музее не отвечали. Там торопливо возводили у дверей баррикаду, воздвигали огромную кучу, куда валили столы, стулья, скамейки. Валили витрины, тумбы, доски, валили ящики, экспонаты, книги, — а дверь грохотала, трещала, — за ней собралась толпа, пробовали вышибить кулаками, плечами, наваливались кучей, потом выволокли из класса парту, оттащили и с размаха хватили по дверям.

Дверь рухнула...

— Бей гадов! — Ищейки!
— Бей!

Иошке досталось первому. Гужбан знал в кого метить, а кулак его был тяжел и грузен. Сашка отпрыгнул в сторону, но в него вцепился Бык, и они, колотя друг друга, визжа и царапаясь, покатились по пыльному полу. Воробей отбивался в углу, размахивая своей железной палкой.

Но уже от канцелярии, сверху, снизу, из классов, коридоров бежали любопытные.

Стоявший на стреме Козел свистнул, потом крикнул: «зекс», потом побежал в музей.

— Халдеи!.. Нападавшие разбежались.

Все случилось быстро и стремительно, и от момента, когда упала дверь, не прошло и полминуты. Иошка поднялся с пола. Поднялся Сашка. У обоих были разбиты лица: у Иошки распухла и кровавилась губа. У Сашки стояли волосы, и синяком подмигивал глаз.

— Здорово! — выдавил из себя Сашка.
— Здорово! — согласился Иошка и сплюнул. На полу появилось кровавое пятнышко и что-то щелкнуло.
— Зуб.

Музей был разгромлен. Вся мебель лежала у порога, одним концом на нее упала сверху дверь, и кучами лежали разбросанные бумаги.

— Надо убрать, — глухо сказал Иошка и, сморщившись, схватился за губу. — И закрыть дверь... — И потом поговорить...
— Зачем потом? — удивился Дзе. — Сейчас говорить надо... Устраивай заседание.

У Иошки нестерпимо заныла губа, но он нашел силы сострить:

— Так как же заседать, братцы, когда сидеть не на чем?..
— Посидеть? — отозвался от порога Воробей, пробовавший закрыть полусбитые двери. — Пожалуйте! Сейчас устроим, — и начал оттаскивать из баррикады скамейку. — Садись.

Юнкомцы покорно сели на подставленную скамью. Воробей, после яростной обороны в углу, чувствовал себя героем и поэтому, взяв почин, заговорил:

— Молчите?.. Хорошо?.. Тогда я скажу... И скажу вот что: стукнули вам немножко, а уже из вас цыца поперла.
— Хороша цыца! — огрызнулся Сашка.— Вся школа бить поднялась! Цыца-а!
— А вы, дорогой Саша, закажите себе очки да по: лучше, какие-нибудь с вентилятором... Вся школа!.. Скажет тоже... Кто бил, видел?.. Особенные — раз... сламщики — два!.. Все... человек десять... А он — вся школа!..
— Ну и что из этого?
— Да ничего... Не вся школа...
— Стойте, граждане, — вмешался оправившийся Иошка.— Помните, что мы вчера в манифесте написали: «Не запираться в отчужденную от масс секту. Юн-комы должны быть впереди школы...» Помните?..
— Помним... Как же!.. —усмехнулся Гришка. — Вот заперлись — нас и отколотили...

Ребята рассмеялись.

— Факт, — воодушевился Иошка. — Оттого и колотили... Сидим мы взаперти, будущая ячейка комсомола, и никто про нас ни черта не знает. А «особенные» и распускают разные слухи и агитируют против...
— Так что же делать? Созывать опять собрание, да?
— Да!
— Попробовали... Вчера... Много пришло?
— Не важно, — отмахнулся Иошка. — Надо так устроить, чтобы пришли... Да что тут разговаривать? Здесь дело ясное: ребят в Шкиде много, в комсомол хотят и комсомольскую ячейку поддержат. А они про нас ничего не знают. Пойдем к ним, поговорим, подготовим их — и префартовое получится собраньице... Факт!
— Факт, — согласился Воробей, -— это верно... Наскребем в Юнком членов...
— Наагитируем, — строго поправил Сашка...

Агитировать пришлось осторожно и по одиночке. На счастье, «особенные» куда-то из Шкиды ушли, и юнкомцы получили возможность смело ходить по зданию.

Не удалась разъяснительная кампания только Сашке: подбитый его глаз подмигивал так лукаво, что первый же шкидец, которого он остановил, вырвался и поскорее куда-то убежал.

Перед вечерним чаем устроили в музее собрание... Правда, громких о нем объявлений не было, но, тем не менее, ни одна скамейка не осталась пустовать. Пришло пятнадцать человек, что вместе со старыми юнкомцами составило почти треть всех шкидцев. Тут же окончательно оформили организацию, переименовали ее в коллектив и выбрали Центральный комитет, куда вошли Иошка, Сашка, Гришка и Ленька.

Собрание кончилось, когда в столовую собирались остальные шкидцы. Учредители Юнкома появились после всех, появились спокойно и довольно улыбаясь. Курочка, разжалованный из старост, ждал их выхода и теперь, приставив к губам ладони, закричал:

— Ищейки пришли!

Рядом сидел Будок — новый юнкомец. Будок ударил Курочку по губам. Тот вскрикнул и кувыркнулся под стол. На голову ему вылили чай, и бывший староста взвился обратно. Столовая хохотала.

«Особенных» в этот вечер в столовой не было... Накануне у них вышло одно «дело», а сегодня они, обеспокоенные приездом Викниксора и Юнкомом, решили поскорее продать «фарт» и втихомолку кутнуть. Кутили весь вечер где-то на Обводном, пили, ночь провели, вытрезвляясь, в милиции, а когда утром вернулись в Шкиду, их уже поджидал Викниксор.

4

Будь они маленькими шкетами, он изругал бы их, отхлестал по щекам и потом, посадил в изолятор: и они лучше согласились бы теперь перенести эти пощечины, чем его жестокую и холодную речь.

— Мне все известно, — сказал он, — не отпирайтесь... Я хотел дать вам возможность доучиться — вы пошли воровать. Я предостерегал вас — вы сказали: «пугает»... С меня довольно. Ни одного часа вы не оста нетесь больше в школе. Мне воров и хулиганов не надо. В Лавру!

И ушел... У Бессовестна, розовенького, кудрявого паренька, задергались губы, и он отвернулся к стене. Остальные молчали. Отправление в Лавру пришло для них совсем неожиданно. Куда девалось цыганово бахвальство, когда он говорил: «Наплевать!.. В Лавру — так в Лавру!» Теперь он молчал, понимая, что их снова отбрасывают на то дно, откуда они с таким трудом поднимались. А им уже было по шестнадцати и семнадцати лет, они вышли из того возраста, когда можно еще вернуться в детдом.

Все поняли, что это конец...

Их привели в узенькую светлую учительскую. За огромным столом сидел Сашкец, маленький, похожий на армянина халдей, уже выправлявший их препроводительные документы.

Он покачивал головой и бормотал: «Ах, гуси, гуси лапчатые, что наделали!».

«Особенные» даже теперь еще не осознали толком, что произошло с ними недавно. После буйного вечера и ночи, проведенной в загаженной камере, пахнущей испражнениями и креозотом, после бессонного валяния по липким и жестким нарам, после душной и сырой темноты им хотелось просто покоя: свалиться, заснуть, захрапеть.

Гужбан только — как показалось — на минутку закрыл глаза, и ему сразу же представилась полутемная камера... У решетки пьяный машет ручкою и плачет: «Мопра... спаси!..» А сзади кто-то краснорожий, с запухшим лицом, хрипло спрашивает: «За что вкапался, парнишка?..» Голос звучит очень близко, над самой головой, похожий на голос Сашкеца...

— Подождите, ребятки; может, и не пошлют вас в Лавру. За вас юнкомцы хлопочут!..

Гужбан открыл глаза и зашептал: — Только бы остаться... Только бы остаться... Только бы остаться...

— Что ты?
— Так...
— Пошли, что ли, — сказал Сашкец.

Ребята поднялись и двинулись за воспитателем.

Путь до музея показался новым и страшным, словно они шли к экзамену, который во что бы то ни стало надо выдержать и который решал судьбу. В дверях Цыган, шедший первым, остановился и перешагнул порог только когда его подтолкнули.

Думалось, что в музее собралась вся Шкида. И «особенные» поглядели на ряды ребят так, как будто хотели увидеть и своих — сламщиков. Но тех не было. Сидели все, которых «особенные» недавно называли «сознательными». У конца стола, против двери, стоял Иошка с почерневшей, запекшейся губой, которая особенно бросилась им в глаза, особенно Гужбану, как и сашкин подмигивающий глаз.

Иошка стоял и спокойно глядел на вошедших. Рядом с ним сидел Викниксор, крепко опираясь локтями на ручки кресел. Бык, Цыган и Бессовестин стояли неподвижно, не решаясь выйти на середину комнаты. Сзади за спинами их неслышно шептал Гужбан:

— Только бы остаться... Только бы остаться... Только бы остаться...

А Викниксор не торопился начинать; он рассматривал свои руки, узкие, слегка пожелтевшие на кончиках пальцев, с ровно подстриженными розовыми ногтями, с обручальным кольцом на безымянном пальце.

— Мое решение неизменно, — медленно, словно с трудом отделяя слова, заговорил он. — Вы должны уйти из школы и уйдете. Вопрос только — куда?.. Ваши поступки дают мне право отослать вас в Лавру. Но по ходатайству ваших товарищей я оставляю вас на две недели в школе. Вы используете это время для занятий, а я приложу все усилия, чтобы устроить вас в другие учебные заведения... Понятно?!

Цыган подумал, что надо бы хоть улыбнуться, но только задергал губой и выдавил:

— Спасибо!
— Не за что... У вас еще есть что-нибудь, — обратился заведующий к Иошке. Тот отрицательно мотнул головой. — В таком случае мне прибавить больше нечего.
— Кто желает еще говорить? — спросил Иошка. — Никто? Общее собрание членов Юнкома считаю закрытым.

Гужбан подошел к Иошке и, глядя в сторону, сказал, сдерживая свой бас:

— Ты... этого... ты прости меня... я тебя стукнул... Иошка покраснел от удовольствия и махнул рукой.
— Стоит вспоминать...

А Сашка подмигнул им своим подбитым глазом.

Так прошли второй и третий день существования Юнкома, второй и третий день первой шкидской общественной организации. Но и четвертый и пятый и другие дни уже не нарушили начатой работы, не принесли никаких изменений, разве что в музее открылся клуб, и «особенные» через две недели уехали в Стрельну, куда выдержали экзамен в сельскохозяйственный техникум. Воровство понемногу прекратилось, и за эти две недели пропало всего полпуда масла и два одеяла. По-шкидски — сущие пустяки.

А в Шкиде появились новые халдеи, и начался учебный год.



хряй назад    |    хряй вперед


© 2007-2012 Веб-штудия «Потерянный Бубен»
Яшка Хант, Андрей Смирных и другие воспитанники
All rights reserved