ГЛАВНАЯ

КНИГА
  Читаем «Республику ШКиД»
  Из первого издания 1927 года
  Читаем «ШКиДские рассказы»
  Читаем «Последнюю гимназию»

ФИЛЬМ
  Смотрим фильм!
  Музыка и фразы из фильма

ШКОЛА ДОСТОЕВСКОГО
  Старо-Петергофский, 19
  Читаем «Школу Достоевского»

БИБЛИОТЕКА ЮНКОМА
  «Началось в Республике Шкид»

РАЗНОЕ
  Последние записи в Летописи
  Сообщество «ШКиДпоиск»
  Встречаемся в ЖЖ Яшки Ханта

 


Главная / Книга / Читаем «Последнюю гимназию» / Глава пятая


хряй назад    |    хряй вперед


ОГЛАВЛЕНИЕ:
Предисловие
Глава первая (вступительная)
Глава вторая
Глава третья
Глава четвёртая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
Глава девятая
Глава десятая
Глава одиннадцатая
Глава двенадцатая
Глава тринадцатая
Глава четырнадцатая
Глава пятнадцатая
Глава шестнадцатая
Глава семнадцатая
Глава восемнадцатая
Глава девятнадцатая
Глава двадцатая
Глава двадцать первая

1

Викниксор сидел у стола, полуобернувшись к юн-комам, пришедшим говорить с ним о комсомоле. Он ковырял в ухе, внимательно рассматривал найденное там и растирал в пальцах. Вид его был неопределенный и скорее недовольный; он наверное и не слушал Иошку, потому что вдруг прервал его и, грузно повернувшись в кресле, заговорил:

— Да, комсомол — вещь хорошая, но не для нас... Это озадачило ребят. Иошка переглянулся с юнкомцами и, стараясь говорить бодро, возразил:
— Почему? Ведь Юнком тоже комсомольская организация. Мы хотим только переименоваться...
— Ах, дело не в названии. Нашей школе вовсе не нужен комсомол. Юнком занимался и занимается школьным строительством. Комсомол займется политикой, а школе этого не надо.
— Но ведь и Юнком тоже занимался политикой?
— А кто говорит, что Юнком — совершенство. Нам нужна совсем другая организация... Такая организация, которая существует в английской школе. Там, например, есть объединения лучших учеников — тутеров. Тутеры помогают воспитателям в их работе, занимаются с отстающими, выясняют и пресекают проступки своих младших товарищей. У них есть свои выборные органы, спорткоманды, и всю работу они проводят в тесной связи со своими учителями.
— Знаете, Виктор Николаевич, — желчно произнес Иошка, — по-нашему между комсомолом и вашими тутерами очень большая разница.
— Только та, что тутеры для нас нужнее.
— И потом, — вмешался Сашка,— тутеры у нас не пройдут. Это же накатчики. Их бить будут. Викниксор замолчал. Секунду он что-то обдумывал и наконец осторожно сказал:
— Конечно. Их бы били... Но после Юнкома... мне казалось... я думал... этого уже не будет...
— Значит, что же... Значит, вы хотели, чтобы Юнком подготовил почву для тутеров?
— Нет... Я думаю... я предполагал... я был уверен, что вы постепенно придете к сознанию необходимости подобной организации. Я... стремился к этому...

Вдруг Викниксор спохватился:

— Это, конечно, между нами.
— Мы понимаем, — мрачно ответил Иошка.— А если все-таки нам лучше комсомол?
— Ваше дело. Вам обещали — идите, хлопочите

2

— Ну что ты теперь на это скажешь, Иошка, а? Что ты теперь скажешь?
— Что скажу, — Иошка остановился, шумно втянул в себя воздух и огорченно взглянул на Сашку: — Ничего, брат, не скажу.
— Нет, но ты пойми, что это значит: это же обман, уловка, гибель! — Сашка суетился около Иошки, забегал вперед и заглядывал ему в лицо: — Это-же политика...
— И никакой тут нет политики. Просто у Викниксора в грудях бушуют чувства, — он и проговорился. А нам между прочим наплевать, — только и всего, Юнкому он ничего сделать не посмеет.
— А я вот не могу верить Викниксору. Он прежде всего халдей.
— А мы шкидцы? - Да!
— Во-первых, Викниксор не волк, а мы не бараны. Юнком теперь организация сильная и постоит за себя.
— А как же комсомол?
— Организуем и без Викниксора.
— А он будет волынить!
— Не посмеет.
— А если посмеет?

Иошка ничего не ответил и пожал плечами. Они пошли по коридору к клубу. Сильный шум несся из открытых дверей. Покрытый зеленым сукном стол с газетами был сдвинут в сторону, шахматы в беспорядке рассыпаны . по доскам. Юнкомцы, возбужденные и кричащие, столпились вокруг Коси Финкельштейна. Будок, ставший от злости еще костлявее и рыжее, наскакивал и махал кулачками на поэта:

— Сволочь!.. Барабанная шкура!.. Гад!.. Побежал, небось теперь!... Раньше не бегал?— невыгодно было, да?
— Что тут такое? — спросил Сашка, подумав, что Кося по привычке где-нибудь что-нибудь украл...
— Так как же, — обратился к Сашке Будок: — Дзе тут раньше вас от Викниксора пришел. И только рассказал про его разные там намеки, про разных там тутеров, как этот Кося срывается с места и говорит: я ухожу из Юнкома!!.

Кося Финкельштейн. стоял в толпе сгорбившись, растопырив кривые ноги и, покусывая пальцы, упрямо твердил:

— Я ухожу из Юнкома. Сашка беспомощно оглянулся
— Ты, конечно, шутишь? — дрогнувшим голосом спросил он.
— Нет.
— Серьезно?
— Да.

Сашка посмотрел на Иошку, ожидая от него поддержки, но тот круто повернулся и вышел вон. За ним ушел и Кося.

— Между прочим, — робко и стараясь говорить независимей обратился новичок Химик к Сашке, — Кося, по-моему, чумовой. Ну факт что — чумовой. Вскочил тут, запищал: «ухожу, ухожу!»
— Шкурник он, вот кто,—-крикнул Будок.
— Ну и что ж из того, что он ушел? — уже смелее снова вмешался Химик.— Стоит из того шум подымать? Пусть уходит.
— Значит, по-твоему, Юнком проходной двор, да? — набросился на новичка Сашка. — Значит, мы должны каждого юнкомца чуть-что вышибать, да?..
— Да ведь Кося сам ушел! — завопил Химик, растерянно уставясь на Сашку.
— Ну и что ж из того, что сам?.. Надо узнать, почему ушел. Может, он сдуру, а может он и действительно псих. Вообще мы, как организация, должны стремиться и вообще бороться. И чтобы все юнкомцы поступали организованно и без бузы!
— Это ты хорошо говоришь, — ехидно усмехнулся Будок.— А почему сам председатель этого не исполняет? Взял и ушел?
— Стой, ребята! — замахал руками Сашка, предчувствуя длинный спор: — Плюнем на это. Сейчас о комсомоле говорить надо, а не спорить!

Вечером перед сном Сашка разыскал Иошку сидящим на теплой плите в кухне. Сашка второй год был в Шкиде и хорошо знал характер своего неразлучного приятеля. А тот уже собственно был совсем больным человеком. Скитания по приютам и детдомам в конец издергали его, сделали нервным и вспыльчивым.

Были ль у него родные? Кто они такие? Никто не знал, не знал и сам Иошка. Так и бродил он по свету Один со своими книжками и стихами.

Он много работал: читал, писал, занимался с ребятами по политграмоте; руководил Юнкомом, а это значило, что и всем самоуправлением, всей Шкидой. Он поддерживал себя в этой работе только надеждами, только победами, только жаждой преодоления трудностей. Их всегда удавалось преодолевать ему, — прав-да, ценой нервов, ценой длительного, отнимавшего много сил напряжения. Но достаточно было появиться маленькой неприятности, совсем, может быть, маленькому и незначительному препятствию, для Иошки непонятному и нежданному, как у него сразу опускались руки и пропадала всякая охота к деятельности.

И эту черту характера своего друга прекрасно знал Сашка, понимая, почему не совладал с собой Иошка, услыша странное заявление Коси. Но Сашка знал еще, как важна сейчас была иошкина работоспособность, и он заговорил о случае в клубе.

— Но ты пойми, Сашка, — с отчаянием и начиная волноваться и дергаясь бледным испитым лицом, отвечал Иошка. — Ну, я могу бороться с Викниксором, могу бороться с бузой, с расколом в наших рядах, но когда твои же друзья покидают тебя вдруг, в самый ответственный и опасный момент...
— Пустяки это, Иошка !..
— Хороши пустяки! А если и все так побегут? Ведь это же будет позорно, прямо гроб будет, когда останутся двое - трое...
— Ты, Иошка, плохо ребят знаешь. Они вовсе не шкурники... Они нас не оставят... А вот когда ты из клуба ушел, у меня, поверишь ли, сердце дрогнуло. Неужели, думаю, уйдет?..
— Что ты, — даже отшатнулся Иошка, — Разве я когда-нибудь был ренегатом?
— Про это я ничего не говорю. Я про то, что теперь за халдеями следить надо. Они, Викниксоры, хитрые— и не заметишь, как по-своему все сделают. Факт!»

В кухне было жарко и душно. Пахло хлебом, тряпками и какой-то съедобной кислятиной. Разомлевшие и жирные зимние мухи ползали по желтоватым истре скавшимся кафлям, по сменкам, изредка снимались и тяжело перелетали с места на место. Из незакрытого крана быстро и звонко бежала вода, и стук капель вместе с торопливым стуком стенных часов-ходиков единственно нарушал тишину.

Иошка сидел на плите сгорбившись, опустив голову, и не глядел на своего соседа..

— Ладно, Сашка,— сказал он. Много здесь разговаривать не приходится. Плюнул бы я и отошел, да дел уж очень много начато — ничего не поделаешь, тянуть надо... Про Косю забудем. Поговорим об этом завтра, на президиуме, подготовь к нему материал... А я с утра в Губоно двину насчет комсомола... Идет так?
— Конечно идет; о чем и разговор весь!..

3

— Сашка! Сашка! Скорей!

Сашка сбежал с лестницы. Иошка стоял внизу бледный, с покрасневшими глазами, со сбитой на затылок кепкой.

— Знаешь... Нам комсомол не разрешают, запретили...
— Кто?!
— Я был сейчас в Губоно, и мне так сказали;
— А как же говорил инспектор?
— Я сказал им это... Они ответили, что наш заведующий...
— Викниксор?
— Да, Викниксор не хочет, а они боятся разрешить.
— Ну, а что же ты?
— Что я? Кричал, требовал, угрожал, — меня вывели вон.

Сашка стоял, схватившись за перила, и никак не мог ничего сообразить.

— Что ж теперь будем делать?

Иошка ничего не ответил и, как-то странно взмахнув руками, пошел в клуб.

Вечером собрался Экстренный пленум коллектива, Обычно веселого и энергичного председателя Иошки нельзя было узнать. Он вяло и тихо пробормотал сообщение о том, что было с ним в Губоно, потом сел и уже больше не произнес ни слова, предоставив вести собрание Дзе. Сашка видел, как подействовало поведение председателя на остальных ребят, но он знал, что растолкать, расшевелить сейчас Иошку было делом уже невозможным!

Собрание было возмущено происшествием в Губоно. Долго спорили, кипятились, ругали Викниксора, ругали отдел, ругали инспектора, потом написали резолюцию — «ходатайствовать перед райкомом». — Но в нее мало кто верил. Разошлись с тяжелым чувством неожиданно надвинувшейся беды.

Ночью окончательно разнервничавшийся Иошка разругал матерно дежурного халдея, и в Летописи появилась запись: «Ионин за грубость исключается из Юнкома». Но на другой день после скандала запись зачеркнули, сказав, что вышло недоразумение. Хотя Кубышка клятвенно уверял всех, что почерк записи был викниксоровский.

4

Утром во время урока немецкого языка в класс пришел Викниксор. Вместе с ним был высокий и белокурый молодой человек с ясным и немножко наглым взглядом, одетый очень тщательно и изысканно, как одеваются сенновские «мальчики» и «жоржики» с Невского, в новый синий костюм и белую артистически глаженую рубашку «Оксфорд», повязанную у воротника оранжевым галстуком.

«Халдей, — подумали ребята. — Молоденький только какой».

Викниксор хозяйственно оглядел класс, ребят, пол, потолок, стены и равнодушно сообщил:

— Это ваш новый товарищ. Его фамилия Фокин. Будет учиться у вас в четвертом классе. Сядьте, Фокин.

Потом почесал голову, подождал, пока Фокин сядет, и, еще раз оглядев ребят, вышел из класса. Фокин сидел на парте, аккуратно поддернув брюки-и насмешливо глядя своими голубыми глазами на класс. А шкидцы смотрели на него и тихо ахали.

— Вот так шкидец!
— Пижон на пробках!
— Викниксора перерос!
— Гогочка!

Новый воспитанник был так непохож на всех остальных ребят и глядел так нагло и презрительно, что все почувствовали обиду и возмущение. Только Воробей, поклонник кино и великосветского тона, любовно прошептал:

— Ишь ты — сидит-то как, прямо Гаря Пиль!
— Форсила! — фыркнул Голый.
— Тише, — крикнула немка Эланлюм. — Молчать! Фокин, встаньте. Sprechen sie deutsch?. (Вы говорите понемецки?)
— Ja! (да), — ответил новичок, учтиво поднявшись под восторженный шопот Воробья и заглушённое шиканье остальных. — Ja, meine Frau... nicht viel und nicht gut (да, фрау... немножко, не очень хорошо).
— Nein, ihre Ausprache ist gut (нет, у вас прекрасный выговор). Сразу видно, что вы учились в настоящей школе. Seid fleissig, — Sie worden Forts hritte machen (будьте прилежны и вы пойдете далеко). Садитесь. Фокин, поблагодарив, сел, а когда урок кончился и немка пошла из класса, он поднялся, полный непреувеличенной вежливости и поклонился.
— Подлиза! — прошипел Дзе.

Он, как и многие другие, уже чувствовал антипатию К этому изящному, блестящему новичку. Никто, конечно, не выдал наружно своих чувств, потому что считали ниже шкидского достоинства приставать к новеньким. Только Купец, как человек некультурный и гордящийся этим, выбрался из-за своей парты и, приблизившись к новичку, пробасил:

— А ну, красавчик, давай поборемся!

«Красавчик» брезгливо поморщился, взглянул через плечо на шкидца и молча отвернулся. Это взбесило и взорвало Купца и, плюнув на школьные традиции, он с руганью кинулся на новичка. В другой раз ему наверное бы помешали бить новенького, но сейчас никто не тронулся.

Купец был самым сильным и дюжим из всех ребят, но сразу тяжело взвился в воздух и брякнулся об пол. Брякнулся сильно, с каким-то хрястом, словно в животе у него ударили в барабан.

— Вот это здорово! — прокатилось в толпе.

Ребята восхищенно и уже без тени недоброжелательства смотрели на новичка, потому что сильному человеку они могли простить все. Воробей даже прыгал от радости.

— А Купец-то лежит и ротик открыл.
— Ха-ха-ха!
— Ай да новичок!

Купец поднялся с пола и, обалдело крутя шеей и отряхивая коленки, потащился к своей парте и там начал объяснять окружающим его ребятам:

— Он смотрит только херувимчиком, а бьет как Гужбан! Он ударил меня два раза, и я думал, что сдохну.
— Это называется кроше, — подскочил Воробей. — Я видел это в кино, когда дрались по боксу. Он дал тебе два кроше и выкрошил два зуба... Он знает бокс и дерется, как в кино.

Тогда все оставили Купца и бросились знакомиться с новичком. Новичок любезно пожимал всем руки, называл имя, отчество и фамилию и просил звать попросту Фокой, чем очаровал ребят окончательно.

На следующих уроках он уже сидел на Камчатке, рядом с Иошкой, и, развалясь за партой, ковырял во рту, не слушая халдеев. Иошка хлопал его по плечу и приговаривал:

— Ак-климатизировался...

Перед обедом Сашка работал над документами в школьном музее, которым он попрежнему заведывал и который недавно получил новое и большое помещение в третьем этаже, — здесь к нему пришел Викниксор.

— Вот что я хотел бы сказать тебе, — начал Викниксор. — Меня очень беспокоит новый ученик Фокин. Он неплохой еще мальчик, и я хотел бы, чтобы вы взяли его в работу в Юнкоме, его надо основательно, подправить.
— Что же, — важно ответил Сашка: — мы только рады будем новому работнику. Он работать любит?
— М-м... Как бы тебе сказать, —замялся Викник-сор. — Боюсь, что я его еще плохо знаю... Думаю, во всяком случае, не очень.
— Жаль. Он, между прочим, и в самом деле какой-то непонятный. Выглядит, как маменькин сынок, а Купца в два счёта сбил с ног... В общем парень хороший. Только, Виктор Николаевич, за что он попал к нам?
— Совершенно случайно. Это — сын моего старого полкового товарища — он учился в Петершулле и попал в компанию испорченных молодых людей. Он — единственный сын очень состоятельных родителей, они его балуют. В конце концов он совсем отбился от рук. Дня три тому назад Фокин устроил дебош, ему грозил суд и тюремное заключение. Родители были в отчаянии. Просили моей помощи, и вот мне удалось, пользуясь своим влиянием, доказать, что он подсуден еще комиссии по делам несовершеннолетних (ему не более недели только исполнилось шестнадцать лет). Таким образом я и взял его в Шкиду. А кроме того, это еще и выгодный ученик, — хитро прищурился Викниксор. — Его родители арендаторы пуговичной фабрики и, значит, по закону педсовет имеет право требовать плату за его воспитание... А мальчик он вообще умный и развитой... Я рад, что он сумел поставить себя в классе. Конечно, он немного испорчен, но если на него будет действовать коллектив, его наверняка удастся исправить... Попробуйте, вам удавалось.

5

За день Иошка успел основательно сдружиться с Фокой, ходил с ним, показывая школу, а вечером устроил его кровать рядом со своей. Перед сном Фока еще раз удивил шкидцев, проделав шестнадцать мюл-леровских упражнений и обтершись до пояса холодной водой. Потом, когда все улеглись спать и халдей ушел в канцелярию, Иошка повернулся к новичку и тихо спросил:

— Не спишь?
— Нет, — вздрогнул тот. — А что?
— Теперь расскажи, что днем обещал... За что тебя в Шкиду послали?
— Опять ты пристаешь, — поморщился Фока. — Право же, неинтересно.
— Нет, ты расскажи.
— Чудак! Ерунда здесь все одна.
— Да говорю тебе — не ерунда. Может, мне интересно. Может, я все истории собираю...
— Ну! — удивился Фока. — Собираешь? Верно? Это занятно! — Он устроился поудобнее и продолжал : — Ну, если есть охота, слушай. Учился я в Петершулле. Учился там три года, и компания у нас своя, конечно, подобралась. Бузили, знаешь, пили чорт его знает как. Особенно Колька Москалев отчаянный был. Загонит, знаешь, человек десять малышей в темный коридор, возьмет в руки чернильницу, двери закроет и кричит: "У меня чернила, удирай мелочь, а то оболью!" Малыши как мыши во все стороны бегают в темноте, пищат, друг-на-дружку натыкаются, а Колька их и кропит чернилами. Потом уговорит: сами виноваты, из рук выбивали. Чудак!.. А как пили, что делали — вспомнить страшно. Кажется, на меня во всех отделениях протоколов по пять составлено. А вот напоследок нам не повезло. Выпили мы тогда, помню, у меня. Потом поехали к Москалеву, там дернули. Потом пошли в пивную. А как стали платить — пятиалтынного нехватило. Пустяки, конечно? мы там часто бывали, да и сейчас выложили рублей двенадцать... А Кольке пока-залось, что официант издевается... Ну и д-дал в ухо...
— В ухо?
— Обязательно в ухо, а то куда ж еще? Колька всегда в ухо бьет... Ну, тут, конечно, набежали люди-человеки в фартуках и потащили его... Эх, думаю, мать честная, пропадет Колька..; Взял в руки стул и начал громить. Тут какая-то гадина вызвала милицию, меня схватили, потащили, по дороге, конечно, я им наложил, но и они не постеснялись... Потом протокол, камера, угрозыск — пальцы отпечатывать, опять камера. Сижу, жду суда, а потом говорят: отправлен будешь в несовершеннолетнюю комиссию и в дефективный детдом. И счастье это твое, говорят, а то огреб бы ты месяцев шесть отсидки. Ну вот и все.
— Так, — с неожиданной завистью протянул Иошка: — весело вы времечко свое проводили.. У нас скучно.
— Что ты! Мне здесь даже нравится. И бузить у вас можно, и ребята хорошие, и пить можно.
— Хм. Насчет первого не спорю, а вот насчет «выпить» — не очень.
— А я очень и не буду. С меня и этого хватит. — И Фока осторожно вытащил из-под подушки сороковку. — Различаешь? Булькает. Очищенная, знаменитая, сорокаградусная.

Иошка от изумления не проронил ни слова и глядел на Фоку, который, прикрывшись одеялом, неслышно тянул из горлышка.

— Ну, — оторвался тот наконец от бутылки и, вытирая губы, протянул ее Иошке. — Пей, только не громко,
— Что ты, с ума сошел, — замахал руками и даже оглянулся шкидец. — Спрячь скорей.
— Пей! Пей, говорю.

Иошка поломался еще немного, но, соблазненный уже одним видом водки, хлебнул. Фока достал кусок хлеба.

Выпил Иошка.

Сороковка кончилась.

Друзья заговорили веселее.



хряй назад    |    хряй вперед


© 2007-2012 Веб-штудия «Потерянный Бубен»
Яшка Хант, Андрей Смирных и другие воспитанники
All rights reserved